…Полжизни назад я сфотографировал сидящего на перилах скромной дачи Беллы Ахмадулиной кинорежиссера Отара Иоселиани. Положение его словно неустойчиво, однако способность балансировать – форма самостоятельности моего друга. Ему хотелось быть независимым в самом зависимом из всех видов искусств. От власти, от денег, от модных течений и вкуса критиков. И даже от стран, которые он любит и в которых жил или живет, – от Грузии, России, Франции… Признание и слава ему нужны, но у него хватает ума и шика их словно бы не замечать. Достаточно ли это для создания «времени Отара»? Нет. Но его кинематограф, начиная с «Листопада» и «Певчего дрозда», снятых еще в Советском Союзе, и до французско-грузинско-российской «Шантрапы» создал эстетику порядочного историзма, отторгающую разрушительный культ искусственного отличия людей. Он собирает мир по собственным законам приязни, ставя человеческие качества выше политической, социальной и экономической целесообразности.
Он снимает свои фильмы – он строит время. Свое. А может быть, наше.
В крохотном зале парижского кинотеатра не гас свет. Уже прошла реклама, а фильм, который Иоселиани по-русски назвал «In vino veritas», все не давали. Французы медленно рассаживались в кресла.
Какого черта они здесь – мысль была ревнивая, но не без оттенка гордости. Неужели они понимают фильмы Иоселиани на фоне безумного ширпотреба (как перевести на французский это слово?). Видимо, да.
Мне он знаком…
Это я говорю, чтобы вспомнить. Я пришел в кинотеатр «Повторного фильма» у Никитских ворот, сел на место и задремал. Очнулся, когда на экране давили виноград. Собирали в корзины, несли, сваливали и давили. Было видно, что это огромный труд, часть еще большего труда, одного из самых старых на земле и благородных. Эти простые (в том смысле, что не сановитые) кахетинцы, реальные, а не актеры, любили свое дело и были в нем счастливы. Зрелище завораживало.
Но где же «худ. фильм» «Листопад», о котором говорили, что одной картиной Иоселиани сделал заявку на вхождение в элиту мирового кино? Он последовал за документальной преамбулой. Притча, немногословная, как и все его последующие работы о сохранении душевного достоинства в дрянной общественной (она, кстати, всегда дрянная) среде, пронзительно чистая, печальная и честная.
«Он нас не предал», – сказала женщина очень средних лет после просмотра французского фильма Отара Иоселиани «Охота на бабочек». Она не сказала, что другие предали, просто – он не предал. Он остался одиноким художником, выпивающим с друзьями, не участвующим в гонке за лидером и с одинаковым достоинством беседующим с клошарами под парижским мостом и с Папой Римским. Кстати, Папа даровал ему привилегию сидеть в его присутствии.
– Представь, посол стоит, а я сижу.
Эта награда его радует. И нас. Он может сидеть в присутствии Папы, но может и стоять. У него появился выбор и в Ватикане.
Его неприсоединение и инакомыслие породили мир певчих дроздов, сопротивляющихся общественному жестокосердию и прагматизму незащищенностью необязательных движений души. Эти птицы не то чтобы не любят властей предержащих и нуворишей – они их не учитывают в своей жизни. Но внимание к ним самим не оскорбляет дроздов. Тоже люди.
– Я тебе подарю эту картину.
Он привез яуфы (коробки для хранения кинолент) с «Певчим дроздом». Мы сели на них, выпили, и он их увез. Акт дарения состоялся. Я был посвящен в орден и теперь имел право сидеть и лежать в присутствии Отара.
– В этом доме мастерская Иоселиани, – сказал мне знаменитый теперь грузинский актер Гоги Харабадзе, хорошо сыгравший в «Листопаде» нехорошего героя. – Зайдем?
Отара Давидовича не было, и я не увидел в тот раз пару больших пустоватых комнат со старыми фотографиями и бельевыми резинками вдоль стен – своего рода предмонтажные «столы». Резинки прижимали рисованные карточки – кадры будущего фильма «Пастораль». Он их складывал и тасовал, дорисовывал и выбрасывал.
Тщательность предсъемочного периода объяснялась легко. У него никогда не было (и нет теперь) лишней копейки на съемку фильма. Ну, допустим, звезд он не снимает, чтобы они «не мешали», но и все остальное предельно экономно. Вы, впрочем, этого не заметите.
Ну вот, в тот раз он остался для меня легендой. Даже возраст Иоселиани был загадкой.
Однажды раздается звонок из Тбилиси, и Гоги Харабадзе сообщает, что передал мне с Отаром коробку вина.
– Приезжайте и заберите. Позвоните по телефону… – услышал я день спустя слегка грассирующую речь.
По дороге я забыл цифры. Подъехав на метро, наугад набрал номер – и попал куда надо.
Дверь открыл худой высокий человек, большелобый, горбоносый, полубритый, с глазами умными и внимательными. Без предисловия он обнял меня и сказал:
– Здравствуй! Ну, как у тебя дела?
Возникло ощущение, что мы давно знаем друг друга и расстались недавно.
– Сейчас мне надо в Комитет кинематографии, а завтра мы сядем и выпьем.