На коробке была бирка «В кабину», и весила она килограммов двадцать. К каждой бутылке Гоги прикрепил резинкой листки: «Звони!», «Здесь коньяк!», «Слава КПСС!», «Привет Чуковскому»…
Я был озадачен отсутствием ритуала знакомства. Отар Давидович сказал, что коробку до самолета донес наш общий любимый друг Миша Чавчавадзе.
– Если Мишико, который пережил два инфаркта, тащил тебе это вино по взлетному полю, какие должны быть знакомства? Я поцеловал тебя, дурака, так почему ты так вежлив со мной? Все же ясно… Теперь я еду к Ермашу. Я еду с одной целью – спросить: радовался ли он когда-нибудь в жизни? И что ему надо от меня?
Повизгивание – вот что Ермашу было надо. Собственно, это надо всем руководителям, дающим конституционное право на труд.
Им не нужны преданность и верность. Сами они циничны и вероломны. Им не нужна дружба – ее им заменяет цеховое чувство. Благодарность им тоже не нужна. Они справедливо не верят в ее искренность.
Принять от тебя они могут повизгивание от счастья быть облагодетельствованным.
Отчего они так вежливы с ним? Ведь отношения с миром сильных он определяет сразу. Без поцелуев…
Последнее пристанище черепа. Отар Давидович Иоселиани ранним вечером пришел в мой дом на Беговой. Это была дешевая общедоступная однокомнатная квартира с ключом в почтовом ящике.
Однажды, вернувшись домой, я застал на кухне не съемочную группу ленинградского телевидения, не грузинских актеров и художников, не московских друзей, а вовсе не знакомых двух людей, сидевших за столом и выпивающих портвейн.
– Вы хозяин? – спросил один вежливо. – Дима пошел за закуской, поскольку мы ничего не нашли в доме.
Чистая правда.
Пришел Дима Этингов – мастер-наездник с соседствующего с квартирой ипподрома, принес закуску и объяснил, что, будучи домовитым человеком, вытирал ноги о коврик перед тем, как позвонить, а из-под коврика вылез ключ.
Отар Давидович после этого случая велел мне (он бывал строг) купить магнит и, опустив его в железный почтовый ящик на двери, лепить к нему ключ. Многие абоненты и разовые посетители «бегов», как именовалась квартира, были недовольны, ибо (если у кого пальцы коротковаты) в результате неловкого движения ключ падал на дно ящика. И все.
У Отара Давидовича – пальцы длинные и тонкие. И теплые руки. Я знаю это наверное, поскольку время от времени он клал руку на мою коротко стриженную голову и говорил:
– Молчи!
Я молчал, а потом мы выпивали и беседовали: он говорил, я слушал. Он говорил о жизни. Это были веселые и грустные проповеди. И никогда жалобы. Он был и остается победителем, поскольку от природы был и остается свободным человеком и художником. Быть может, самым свободным из тех, кто мне знаком.
– Мамочка! Очень красиво говоришь, – слышу я обращенный ко мне голос Иоселиани.
– Извини, Отар.
Он сидел на «бегах» и пил джин, который купил не сам. В руках у него был маленький лимон.
– Садись, – сказал он строго. – Возьми стакан и садись.
Я взял граненый стограммовый стакан и сел на трехболтовый водолазный шлем.
– Нет, встань.
Я повиновался. Он водрузил на меня шлем, отдраил передний круглый люк, чокнулся о медь, и мы выпили. Потом я надел шлем на него, и мы повторили операцию.
– Где ты взял этот головной убор? В нем надо петь итальянскую оперу.
Акустика в шлеме и вправду была замечательная.
– Я был у председателя Госкино Ермаша с этим лимоном, – сказал он, не снимая шлема. – Ермаш сидел в кресле в пиджаке, в галстуке и важный. Он собирался меня обрадовать тем, что «Пастораль» будет напечатана в трех копиях.
– Немало, – сказал я искренне, зная ситуацию.
– Умница! – Он искренне засмеялся, зная ситуацию еще лучше. – Ермаш говорил по телефону долго, старался выработать у меня чувство зависимости и почтения. Он очень важный и серьезный человек. Я сел и достал из кармана этот лимон. Сначала я его нюхал, просто нюхал, а Ермаш косил глазом, что я там нюхаю. А потом стал его подбрасывать и ловить. Невысоко. А он, упершись глазами в лимон, стал следить за нами. Наконец он повесил трубку и, повторяя глазами движение лимона, уныло сказал мне про три копии. Я встал и, подбрасывая лимон, пошел к двери.
– Ты поблагодарил его?
– Конечно. Я сказал ему «спасибо». Без желчи. Мне показалось, что он хотел попросить у меня лимон или чтобы я у него что-нибудь попросил.
– Но ты не попросил?
– Нет.
– Молодец.
Перед ранним рассветом взгляд Отара Давидовича упал на человеческий череп (без крышки), который я украл в отделе собственных корреспондентов «Комсомольской правды», в которой я тогда работал. Мне показалось кощунственным, что его, выкрасив изнутри в черный цвет, использовали как пепельницу.
– Он был человеком, – сказал Отар Давидович с укоризной. – Он любил, выпивал, у него были отец и мать, а ты превратил его в атрибут квартиры. Стыдно.
Это чувство было знакомо, но я не знал, что делать с черепом.
– Надо его похоронить.