Долгое время трудящемуся было нечего терять, кроме своих прав, слившихся с обязанностями, которые, словно цепи, окутали человека. Его убеждали на протяжении десятилетий, что социальные завоевания не завоеваны им самим – рабочим, учителем, колхозником, – они ему даны для поощрения «человека труда» или наказания. Дали зарплату, квартиру, возможность что-то читать, что-то сеять, что-то добывать, но все это могут не дать, а что-то и отобрать.
В 1980 году накануне Олимпийских игр академика Сахарова за открытое осуждение афганской войны без суда и следствия выслали из Москвы в Горький, как высылают проституток, чтобы не портили облик столицы в глазах мировой спортивной общественности.
Там, в недальней ссылке, они с женой прожили почти семь лет. Там Сахаров писал фундаментальные физические статьи и обращения, в которых продолжал отстаивать свое право защищать наши права. За спиной сидящего перед его дверью днем и ночью милиционера он оставался свободным человеком, переживающим, впрочем, что народ и родная страна, не прочитав и не выслушав его, «со слов гипнотизеров» рисовали себе образ недруга, «человека, который принес Союзу много вреда».
Зимой 1970 года знаменитый наш физик, впоследствии нобелевский лауреат Петр Леонидович Капица согласился дать интервью о создании им в установке «Ниготрон» устойчивой плазмы. Капица был, по обыкновению, приветлив, блестяще остроумен и лукав. На вопрос коллеги Владимира Губарева, кто может прокомментировать открытие, Петр Леонидович сказал: «Сахаров», – и, заложив руки за спинку кресла, откинулся, наблюдая за нашей реакцией.
Губарев отнесся к этому буднично, согласившись с хозяином, что если кто и сможет оценить температуру плазмы, полученную Капицей, то это точно Сахаров, а я удивился, какой Володя умный в физике. Но, наверное, он знал слова Игоря Евгеньевича Тамма, великого нашего ученого, нобелевского лауреата и учителя Сахарова.
«В области управляемых термоядерных реакций А.Д.Сахаровым не только была выдвинута основная идея метода, на основе которого можно надеяться осуществить такие реакции, но были проведены обширные теоретические исследования свойств высокотемпературной плазмы, ее устойчивости и т. д. Это обеспечило успех соответствующих экспериментальных и технических исследований, завоевавших всеобщее мировое признание».
Тогда мы с Губаревым смело и весело добрались до Курчатовского института, рядом с ним жил Сахаров, и вошли в скромно обставленную квартиру, хозяин которой был предупрежден Капицей.
Разговор о физической природе плазмы осторожно шел по тропинке между темами открытыми и закрытыми. Поскольку со словом «физической» меня объединяло лишь образование, полученное в Институте физической культуры, в разговоре я не участвовал, получив достаточно времени для того, чтобы фотографировать нашего собеседника. В телеобъектив я увидел хорошее лицо, лишенное отвлекающего фона. Человек вызывал доверие мягкой ироничной речью с грассирующим слегка «р», защитного цвета рубашкой с английской булавкой вместо верхней пуговицы, которую, он, видимо, полагал, не будет видно из-под галстука, и тактом…
Маленькая назойливая собачонка лезла под ноги, рыча и хватая зубами ботинок. Аккуратно ровно настолько, чтобы не показаться невежливым, но весьма решительно, я отодвинул ее ногой. Почувствовав отпор, она пристала к Андрею Дмитриевичу. После каждого ее нападения он убирал ноги, ни разу не оскорбив пинком собачьего достоинства и не подчеркивая своего поведения, чтобы не намекнуть гостю о его бестактности по отношению к псу.
Провожая, он задержал нас в дверях и, словно смущаясь, сказал: «Обо мне теперь разное говорят, но вы не верьте этому, все не так».
Мы не знали, что́ он имел в виду, но я поверил ему и не верил «этому», хотя в последующие пятнадцать лет мы только и слышали о нем «это». Ничего больше.
Вспоминая давний визит, я не раз задавался вопросом, почему Капица направил нас к Сахарову в момент, когда тот был отлучен от своего дела за публикацию «Размышлений о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе». Полагаю, что не политическое озорство (хотя без него не обошлось) двигало Петром Леонидовичем. Будучи информированным человеком, он, безусловно, читал «Размышления» и понимал мотивы, которые подвигнули Сахарова на борьбу за идеи, далекие от проблем физики.
Возможно, мы с Губаревым были одним из знаков, обозначающих его поддержку пути, выбранного коллегой, знаком, поданным в начале труднейшего периода в жизни Сахарова.
Судьбы этих выдающихся ученых при желании можно переплести в драматический узел.