У Кати почти всегда было драматическое или в лучшем случае печальное выражение лица, склонность к меланхолии, способность писать хорошие романтические, очень личные стихи (и сценарии, кстати), не то чтоб акцент, а странный привкус в языке (хотя Голубева выросла в Питере), внезапный смех, почти контральтовый, и такой же внезапный обрыв его и при этом феноменальной красоты профиль (куда там Нефертити) с нисколько не мешающем шрамиком на носу, и широко поставленные умные глаза с неубывающим ожиданием тревоги.
Кажется, она родилась для кинематографа, но опоздала лет на сто. Она была бы невероятно востребована в немом кино.
Чрезмерно спокойна, словно обречена на не свое решение собственной жизни, и одновременно уверенно отстраняющая все, что не укладывается в ее представление о добре.
Сложена была Катя, словно тот, кто ее строил, был яхтсменом. Руки, ноги, корпус – все спроектировано с огромным вкусом и пониманием совершенства обводов.
Я бы не назвал ее красавицей, поскольку не знаю, что это такое. (Хотя вопрос занимал меня, и претенденток на это звание – не много (!) – могу перечислить. Впрочем, большинство их из прошлой жизни.) Однако в некоторых ракурсах Голубева была невероятно красива. Лицо, словно на персидской миниатюре, сказал о Кате мой друг, польстив персидской миниатюре. Мужчины забегали вперед, чтоб посмотреть на довольно высокую молодую женщину, шагающую широко и, казалось, уверенно. Она была приветлива и отзывчива, но печать отрешенности не покидала прекрасное лицо. Кто узнавал, тот видел.
У меня, знавшего ее с девятнадцати лет, было ощущение, что она в своих любвях (если они действительно случались, а не были нафантазированы, как стихи), в рождении детей (трех), в фильмах и замужествах за режиссерами этих фильмов – всегда готовилась к разрыву с миром, который не вполне соответствовал тому его образу, который она в себе построила.
Мы со Святославом Бэлзой вышли в Питере на Октябрьском вокзале и увидели стоящую у столба с довольно большой собакой на руках порадовавшую нас своим совершенством женскую фигуру.
– Если еще и лицо… – сказал Слава.
Тут она оглянулась.
– По-моему, вам по дороге.
– Если она едет в сторону Гражданки.
Туда она и ехала – на проспект Художников.
Всю дорогу она мне рассказывала ровным, почти монотонным голосом про свою жизнь. Про то, что собирается стать актрисой и уже не раз поступала к разным мастерам, но ее не устраивало то, что там преподавали, и она уходила из знаменитых театральных училищ и ВГИКа. К моменту нашей поездки на край Питера, где она родилась, Катя работала в кордебалете в цирке, но не собиралась там задерживаться. Впереди был новый сезон поступлений в актерские училища.
Я сидел на заднем сиденье такси и рассматривал ее профиль. Всю дорогу.
Мы доехали. Я записал ей свой телефон на билете Москва – Ленинград и спросил, как ее зовут. К этому моменту мы были знакомы минут сорок.
– Катя Голубева. А вас?
Я задумался. Не то чтобы не помнил своего имени, но передо мной со скоростью обратной перемотки ленты прокрутились все мои тогдашние жизни, и я размышлял, впадать ли в новые отношения. То, что они простыми не будут, я почувствовал, глядя на Катю. Пауза затянулась.
– А вас?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Мы попрощались. Прошло немало времени, прежде чем я услышал в телефонной трубке:
– Юрий Михайлович, это Катя, я в Москве. Можно зайти?
Она приходила сначала часто, потом реже, исчезала вовсе и внезапно звонила из-под окон.
– Заходи, Катя, заходи!
Она пила чай, ела яичницу или что было в доме, читала свои стихи (это были, правда, стихи) и уходила. Перед уходом я незаметно засовывал ей в карман какие-то деньги, которые она, по концентрированной рассеянности находя, не связывала со мной. Был период, когда она подрабатывала дворником в правительственном доме на улице Грановского. Там же и жила в заброшенной огромной «служебной» квартире. Я никогда не пытался ее оставить у себя, понимая, что при самой первой встрече (в машине) была установлена граница, которую никто не охранял, но и не переходил.
Некоторые мои друзья, красивые и талантливые, пытались впасть в серьезный роман с Екатериной Николаевной Голубевой, но потерпели фиаско. Я даже стал подумывать, что мужчины ее вовсе не интересуют, но ошибся.
Мы сидели на балконе спиной к Чистым прудам, лицом к комнате и слегка выпивали: великий (настаиваю) современный живописец Наталья Нестерова, знаменитый искусствовед Савелий Ямщиков и я.
Было лето. Я услышал звонок и снял трубку:
– Юрий Михайлович, это Катя. Можно я зайду переодеть сына в сухое?
– Заходи, Катя, заходи!
Я открыл дверь и пошел на балкон. Через несколько минут я увидел, как у Саввы от удивления выпучились глаза. По ровному полу полупустой комнаты шел совершенно голый маленький мальчуган. За его спиной искусствоведу почудились крылья.
– Ангел! – сказал Ямщиков.