Так я понял, что у Кати есть сын. Через некоторое время она позвонила и попросила помочь с разрешением на съемку, поскольку ее муж, литовский кинорежиссер Шарунас Бартас, не мог добраться легально до каких-то мест и снять там Катерину в своем кино. Ирэн Лесневская, владелец «РЕН ТВ», достала им необходимое разрешение. Так я понял, что у Кати есть муж. После его фильма «Три дня» Голубеву пригласили сниматься в Париж. Помотавшись между Литвой и Францией, она, по выражению Андрея Плахова (а он знает), стала символом нового артхаусного кино девяностых и нулевых. Успех! Как будто. И как будто новая жизнь. С двумя уже детьми она затевает новый поиск счастья – с французским режиссером Лео Караксом, снимается в его фильме «Пола икс» и рожает ему дочь. Или себе.
В парижский период лишь однажды я услышал:
– Юрий Михайлович, можно я опять зайду?
– Заходи, Катя, заходи!
Он была так же хороша и так же печальна.
– Все хорошо! – говорила она и отрывисто смеялась. Странно, но смех не шел ей. В фильмах, что я видел, она играла свое неустройство в этой жизни. Себя, собственно Катю Голубеву. У нее был мощный внутренний потенциал, но она расходовала его не пополняя. Может быть, она не вполне умела любить или это для нее было такое занятие, которое не приносило жизни, а отбирало ее.
И отобрало.
Мне очень жаль Катю Голубеву, такую красивую, необыкновенную девочку, наткнувшуюся на жизнь. Как на нож.
P.S. Да, читатель, за мной должок: я расскажу, как закончился диалог при расставании в Питере на Живописном проспекте в первый день знакомства:
– Как вас зовут?
– Катя Голубева. А вас?
Я тогда подумал и сказал:
– Юрий Михайлович. – И в ту же секунду понял, что это – всё!..
И правда, романа не случилось, а длинная история добрых необязательных отношений тянулась до самой смерти, к которой Катя Голубева шла всю свою короткую жизнь.
Мравинский старел красиво. Готически старел, не теряя власти над тем, чем владел в совершенстве, – над звуком. Однажды у него на даче в Прибалтике в беседе за чаем, впав в банальное представление о пожилом человеке, я стал громко (слишком громко) что-то рассказывать. Он слушал и отвечал тихо и точно. Это странное общение прервала его жена, шепнув мне на ухо: «Вы напрасно так громко говорите, хорошо слышать – часть его дара».
Это была правда, я ее знал. Мне посчастливилось на репетиции наблюдать процесс соблюдения им чистого звука и тишины. Щелчки камеры были оговорены, и мусорный их тон был вынесен за скобки. Я стоял у правого (если смотреть из Большого зала Ленинградской филармонии) выхода за кулисы, и за три дня он привык ко мне, как к колонне или портьере. Впрочем, он с первой минуты не учитывал моего присутствия. Один только раз он поднял на меня глаза, и весь оркестр посмотрел в мою сторону с немым вопросом: снял ли я уникальный момент или прозевал? Снял, снял: Мравинский за пультом смеялся!
Повод был и правда смешнее некуда. Он сказал: «Начнем с пятой цифры», а части оркестра показалось: «начнем с первой»…
Закончив репетицию, он отдыхал в дирижерской комнате. Я попросил инспектора оркестра поговорить с маэстро. Мне хотелось снять его на сцене одного после работы. «Вы с ума сошли, – испугался инспектор. – Он вообще не любит фотографироваться, а уж позировать… нет, увольте».
Трепет заразителен. Тем не менее, я вошел в комнату:
– Эта фотография будет памятью…
– У меня прекрасная память, – сухо сказал Мравинский. – Мне не нужны ничьи подтверждения.
– Хорошо, – согласился я. – Вы сделали свое дело?
– Да.
– А я нет. Как профессионал вы должны меня понять.
– Это аргумент.
Я поспешил в темный зал.
– Свет! Дайте свет!
Никто не пошевелился. В этот момент из-за кулис вышел Мравиский.
– Зажгите люстры, – тихо сказал он. Послышался торопливый топот, и через несколько секунд стало светло, как на празднике.
После съемки он пригласил на концерт и попросил не фотографировать вечером.
– Я не хотел бы разочаровываться, – пробурчал Маэстро.
Первое отделение я провел за кулисами. В антракте мы встретились.
– Не снимаете?
– Нет.
Опасаясь соблазна, я оставил камеры в дирижерской. За креслом.
Началось второе отделение. Мравинский властвовал над оркестром, залом, миром, от которого, тем не менее, был совершенно отрешен. Казалось… Нехорошая мысль сходить за фотоаппаратом, едва родившись, была немедленно прервана коротким взглядом Мравинского из-за пульта. Меня тут же охватило беспокойство и привычное желание оправдаться: не виноват!
В следующей паузе он вновь посмотрел на меня; я поднял руки, показывая, что они пусты, но он был неумолим. Буквально подняв над полом, Евгений Александрович Мравинский взглядом перенес меня из зала в артистическое фойе. С некоторой обидой я поджидал его после концерта у двери дирижерской комнаты.
– Я не снимал. Специально запер камеры здесь у вас.
Он глухо заухал, смеясь.
– Заперли? Значит, вы в себе не были уверены. Не так уж я не прав.
Мир был восстановлен.