У Гуровой Раисы Ильиничны голос нежный. Казачьи песни поет она правильно и с пониманием, хотя на Дон попала «в женщинах». Гуров песням научил и ее, и детей. Она вышла замуж за однорукого солдата, охранявшего их девичье общежитие, и переехала с ним в Вёшки. Первое время им было трудновато, но жадный до жизни Гуров, перед войной работавший на обувной фабрике, научился одной рукой (сначала, правда, Рая помогала) тачать сапоги, потом плотничать, слесарить, штукатурить… Одной рукой он поставил дом, посадил и вырастил из косточек (только крыжовник – покупной куст) сад. Одной рукой он водит выданный ему по инвалидности «Запорожец» и ремонтирует машины соседям; и поет сейчас за столом, а вечерами – в хоре Дома культуры, дирижируя себе левой одной рукой.
Хоры есть во многих станицах и хуторах, и Вёшенский из них – не последний. До войны, было время, в нем певало 120 человек, потом кто погиб, кто бросил петь, а кто осел в церковном хоре.
– Не слыхала я того хора, – говорит Елизавета Ивановна, – но говаривали, что запевала у них там слабоватый, да ведь не подберешь. У них не по голосам там запевают.
В сорок пятом году собрались для песни семь человек. Ездили по полевым станам, концерты «ставили» и росли понемногу. Познакомившись на спевках, Дуня с Лизой уже не расставались друг с дружкой.
– Если я предана песне, так уж я не шатнусь, – сказала Дуня, ударила ребром ладони по столу и засмеялась. – И в войну, когда санитаркой в госпитале была, раненым пела, а только больше плакала.
Она и после войны была санитаркой и долго работала в Вёшках «в лечебных заведениях», а теперь по хозяйству.
– Вы ешьте, ешьте. Вон помидор соленый попробуйте.
Прокушенный легким поцелуем помидор тот разливается во рту, навевая мысль о том, что Бог (если он есть), наделив человека вкусовыми рецепторами, мог бы этим и ограничиться.
Евдокия Ивановна смотрит на меня и поет:
– На семь литров холодной воды двести пятьдесят граммов соли, триста сахара, пол-литра уксуса, ложка аспирина, чеснока можете положить, но немного, чтобы помидор не мягчел, хрен, лист лавровый – чего кто любит, и мыть помидоры перед засолом в двух водах…
Так же щедро делится Евдокия Ивановна и песнями, впрочем, печалит ее, что песни те, тщательно записанные в Вёшках и других местах, появляются в официальных хорах в виде сокращенном, с душой, порой опустошенной чрезвычайной музыкальной грамотностью и заученным мастерством.
– В экспортном исполнении наши песни худеют, – с сожалением шутит муж Евдокии Ивановны Емельяныч, человек хоть и молчаливый, но тоже поющий и в хоре, и за столом; и в разговоре о жизни вспомнивший, что была недавно неожиданная радость: поехал на Волгу и с Мамаева кургана вдруг увидел позицию, которую оборонял во время Сталинградской битвы.
– Надо бы в Вёшках устроить музей казачьей песни. Магнитофоны есть – певцы живы.
– Живы пока, – соглашаются певцы.
Низкий, чуть с хрипотцой голос Лизы в хоре выделяется трагическим звучанием, хотя человек она легкий и веселый. Родилась Лиза в Вёшках, в Вешках и состарилась. Жизнь ее была непростая, но, слава богу, уладилась к вечеру… Она поет спокойно, чуть склонив голову и глядя на Дуню. Дуня моложе на десять годов, и жизнь у нее сложилась глаже: может, оттого она в высоту идет голосом, листьями играет, макушку песни гнет-раскачивает, а Лизавета – в глубины и там, у основания, обусловливает мощный и неуемный ее рост.
– Первый муж мой был хороший человек, председатель сельсовета, добрый и грамотный – несколько книг в год прочитывал. По нему стреляли и письма с угрозами слали… Потом, после его смерти, другой был. Тоже нет его уже в живых. Теперь мы с дедком живем. Этот третий.
– Хороший у тебя дед, – говорит Дуня.
– Хороший. Он зимой встанет раньше меня, вытопит печь. Потом будит меня: вставай, тепло уже… Что еще надо?
Я думаю: вроде бы действительно больше ничего…
Лиза и сейчас, в свои семь десятков, статна и красива необыкновенно.
– А против матери моей никакой красотой не годилась. Но о ней особый рассказ.
Я не проверял «особый» рассказ Елизаветы Дмитриевны, но, думаю, вымысла в нем немного. Невозможно соврать о себе в малых местах: станицах, селах, хуторах. Да хоть бы и был в нем вымысел, что за беда? Были бы люди. А люди были…