Одно лето, освобождая мне время для путешествий, а Андреичу для работы на крышах в Подмосковье, Дуся, совершенно игнорируя Матвея, благополучно прожила в деревне, обучая Киссинджера лазать по деревьям и вытаскивая его на ночные вечеринки с сельскими ухажерами. В следующем году я вновь привез ее в Дорофино и, неубедительно попрощавшись с нею, скоро уехал в Москву. Через день Оля позвонила и сказала, что Дуся исчезла. Не появилась она и на завтра. Вечером третьего дня встревоженная Ольга Борисовна, безрезультатно облазившая все окрестности, сказала, чтобы я немедленно ехал в деревню.
– Может быть, и она обиделась за твое обычное поведение и где-то спряталась.
Отмахав двести пятьдесят километров, я ночью прибыл на местность и, не слезая с машины, отправился на поиск. В Москве кошка узнавала звук моей машины и, услышав въезжающую во двор «Ниву», всегда бежала меня встречать. Зарулив в заросли малинника, возле которых сидел Киссинджер, я, не глуша мотор, открыл дверь и позвал: «Дуся!» Она выбралась из кустов, запрыгнула на сиденье и легла, всем своим видом показывая, что отдых окончен.
Домой! На крышу! К Ване, к другу Жоре, к бесконечным ухажерам с оторванными ушами и рожами, которые хорошо смотрелись бы в малиновых пиджаках по моде того времени.
С появлением Дуси у меня и Андреича началась новая жизнь. Ответственная. Впрочем, у него она была ответственной всегда. В холодильнике, кроме фотопленки, появились продукты. Если Дуся не встречала во дворе или не занималась хозяйством дома, меня охватывала тревога. И лишь когда она возвращалась из своих романтических или познавательных путешествий, я успокаивался.
Она лазала на крышу по вертикальной пожарной лестнице с ловкостью циркового акробата и научила этому трюку своих кавалеров, от которых не было отбоя. Понятно, она была красавицей: трехцветный мех, пушистые бакенбарды, ошейник с маленькой «бабочкой» на белой манишке, белые «перчатки» и невероятная страсть. Зятья еженощно орали на крыше. Что ж, любовь – это терпение, однако когда она третий раз за год принесла котят, мы с Андреичем решили: конечно, природа и все такое, но…
– Она бродит по ночам, а тут орудует стая бродячих собак.
– Пусть родит, а потом сделаем операцию.
И я уехал в командировку, оставив Дусю с Ваней, а вернувшись, увидел на столе записку с надписью: «Дусин дневник». И впоследствии в мои отлучки Андреич делал записи на ненужных конвертах, картонных коробках, случайных листках, игнорируя блокнот, который я ему оставлял, полагая чистую хорошую бумагу достойной более серьезного отношения, чем запись по случаю. В этом мы похожи. У меня полно прекрасных записных книг, ожидающих своего часа, да все никак.
30 апреля. Сон в пасхальную ночь нам с Дусей нарушил один из ее приятелей, что топал по крыше, как слон, и лез в окно. Мы кинулись на защиту своего вигвама, а потому проснулись поздно.
1 мая. Похолодало и заветрило. Не велел Дусе идти на демонстрацию, что она и послушала.
2 мая. В ночь под второе у подвала слесарей разыгралась трагедия. Стая собак удушила кота. Я услышал лай. Пока выскочил (в одних трусах), добежал – было поздно. Потом с Дусей долго не могли уснуть. Дуся, видимо, понимает. Очень волновалась.
И я отправился в ветеринарную лечебницу в районе Беговой, где пообещали полостную операцию, то есть распахать кошку, потом зашить, как сумеют, и 12 (двенадцать) дней мне следовало привозить ее на уколы или колоть самому.
– Ну их, – сказал Ваня. – У меня если что болит, я медь привязываю.
– И проходит?
– Когда как. Проходит, раз живой. Мы и в проруби с художником Пурыгиным (о нем, кстати, Духин написал замечательную книгу. –
– Давай все-таки покажем твое сердце Ладо Месхишвили.
– Ему можно, он и с Дусей знаком. Только Ладо в Берлине работает. Приедет – тогда. Всё, пошел в «Современник». Там в дождь сценическому искусству грозит затопление. А Дуся пусть гуляет. Зятья не переведутся.