Не сочтите за труд выслушать еще одну историю. Был у Ивана Андреевича друг – живописец Валентин Захарович Пурыгин, не молодой человек, за семьдесят. Однажды выпивали художники в своем доме творчества, в Ярославской губернии, и разговаривали о путях развития искусства. А Валентин Захарович – тонкой душевной организации человек – подумал: ведь кто-то отапливает эту дачу и обеспечивает уют, и, взяв стакан водки и закуски довольно, пошел к истопнику. Человек в радость пришел: внимание ему уделили. И говорит: «Знаете, Пурыгин, тут икона есть на чердаке огромная. Как печь прохудится, я на ней глинку замешиваю. Только не на лицевой стороне, а на обратной. Ну да я на фанерке могу месить. Возьмите».
А когда Ивану Андреевичу стукнуло сорок, Валентин Захарович, с которым Духин обычно вел философские беседы – и зимой в Москве-реке купались, и бегали чуть не до инфаркта по Чистым прудам, и научно голодали, и книги читали, – привез эту самую икону и подарил Ивану Андреевичу. А тот расчистил надпись на доске и на обратной стороне прочел: «Писана сия икона по заказу для Георгиевской церкви деревни Веськово Владимирской губернии. И быть при ней вечно. 1 января 1847 г.»
Вечно, значит. Написал Иван Андреевич в Веськово, справился, жива ли Георгиевская церковь, а если работает, то икона, на которой изображены Сергий Радонежский и Феодосий из Тотьмы, ваша. Скоро пришел ответ:
«Здравствуйте, уважаемый Иван Андреевич!
Стоит ли говорить о том, как Ваше письмо меня обрадовало. Да и может ли не радоваться душа христианская такой милости, оказанной в наш столь немилостивый век. Мне это было тем более приятно, что о добром движении Вашей души я узнал в минуту достаточно трудную для меня, когда искушение болезнью поставило под вопрос и самое мое настоятельство в Георгиевском храме.
Церковка наша небольшая и достаточно запущенная. Богослужения в ней возобновились лишь в 1990 году, а до сей поры там был склад навоза. Настоятелем церкви тогда был о. Сергий Климов. Он выгреб навоз, оборудовал алтарь, приобрел утварь, книги. Затем о. Сергий был переведен во Владимирский собор в Переславль-Залесский, а я получил от него в наследие Георгиевский храм.
Стоит ли Вам говорить, как нам приходится трудновато. В планах у меня и отреставрировать колокольню, и шпиль воздвигнуть, как он был раньше, и летнюю церковь возродить, и стены заново оштукатурить и побелить (а по возможности и расписать), но… Сами знаете, в какое время мы живем… И поэтому я радуюсь каждому пожертвованному рублю, каждой малой лепте, принесенной на храм небогатыми нашими согражданами. Я уверен, что перед Богом цена эта не мала.
Я очень благодарен Вам за то, что у Вас возникло желание вернуть в наш храм храмовую икону. Да зачтется это деяние Вам во благо в час Суда Господня.
С уважением, настоятель Георгиевской церкви, священник о. Андрей Кульков».
Поздним вечером Иван Андреевич заглянет и ко мне. Снимет бушлат и галоши, в которых лазает по крышам, и за чаем станет читать стихи Тютчева, которых помнит более сотни и понимает тонко, поскольку знает, кому и в какой ситуации они написаны.
– Ты помнишь, как параллельно с женой Элеонорой Петерсон у него появилась Денисьева, которую он любил четырнадцать лет до самой ее смерти.
Мы сидим. Он читает, я слушаю, кошка Дуся сидит у него на коленях, за стеной у кого-то бормочет телевизор. Там страсти нешуточные – кого-то куда-то назначают. А он мне – про любовь Тютчева к пятнадцатилетней красавице Амалии Максимилиановне фон Лерхенфельд: «Я помню время золотое, я помню сердцу милый край…»
И без перехода:
– Потеплеет, надо ендову закрепить и водостоки… Ну, я пошел. Завтра много дел на крыше…
Иван Андреевич жил, никому ничего не доказывая.
Заурядной или незаурядной бывает не жизнь, а человек, в ней обитающий.
По Покровке шел среднего возраста человек в зеленой рабочей куртке, видавшей виды Москвы с высоты птичьего полета, и кожаной потертой кепке с пуговкой, держа за шкирку на вытянутой руке орущую трехцветную кошку в ошейнике с «бабочкой» (от блох). Прохожие частью молча сторонились, частью безопасно возмущались вслед: куда это он ее тащит, не на живодерню ли? Между тем кошку по имени Дуся и смиренно улыбающегося мужчину – Ивана Андреевича Духина – связывали сложные отношения, которые, будь я потрепетней, можно было бы назвать и любовью.
Судьба наградила меня дружбой с Андреичем в то время, когда начинаешь терять способность к этому труду, требующему значительных душевных усилий. Невосполнимые утраты, которым, как выяснилось, ты не в силах противостоять, разрушали представление о бесконечной протяженности сосуществования с людьми. И не всегда доставало понять, что общение с ними здесь и сейчас оправдывало нереализованные планы, ненаписанные строки, неснятые фотографии.