Недодоенное тщеславие мычало от избытка молока и звало: сядь за стол! И я садился, оглядываясь за спину: ты этого хотело?
Я за столом, и стол накрыт. Вот она, любезная сердцу жизнь среди навсегда для меня любимых Миши Чавчавадзе, Славы Францева, Сережи Купреева, Дэвика Боровского, Славы Голованова, Беллы Ахмадулиной… Среди трубочного мастера Алексея Федорова, Булата (хоть мы и не часто встречались), Андрея Дмитриевича, бабы Марии Примаченко, Егора Яковлева… И среди живых, слава богу! (Дальше идет список не короче первого.)
Ну, и что ты сделал за истраченное время, мычит
Иногда, поддаваясь пассивной лени и мраку московской зимы, я слышу унылый этот голос, зовущий к сравнимому успеху, и вспоминаю фразу полнотелой, с исправным, что правда, бюстом, второй жены одного из первых моих друзей: «Какую жизнь ты просрал!» И тогда в несовершенной своей памяти я выстраиваю круг-оберег из превосходящих меня достоинством разнообразных жизней, которыми, куда как не скаредно, одарила меня судьба, и говорю себе: «Думай иногда, о чем думаешь!»
Ну да, многие оказались умней и рачительней. Под твердыми и мягкими обложками их достижения вызывают восхищение. Какие молодцы… Они собрали время и оформили его толковей. Но зато кто потратил его больше и лучше меня?!
И в этом кругу, где нет никого в центре, чтоб не мешать общению, я вижу Ивана Андреевича с моей кошкой Дусей на руках.
Слесарям, кровельщикам на Чистых прудах, работникам библиотек и музеев, Данелии, Неёловой, Иоселиани, Битову, Боннэр, Горбачеву… всем, кто знал его и, следовательно, любил, представлять Духина не надо, а вам – пожалуй. Самоучка энциклопедических знаний, любитель поэзии Тютчева, все стихи которого он помнил наизусть, собиратель старинных литых печных дверец, знаток поддужных колокольчиков, равного которому не было, автор книги о русских колокольных заводах, серьезный читатель исторической и философской литературы, он зарабатывал на хлеб кровельным ремеслом, где был не просто надежным профессионалом, но артистом, создававшим без всякой надобности такой красоты водосточные трубы, что их жалко было вывешивать на улицу. На них, ей-богу, хотелось играть. А однажды так и случилось.
Андрей Битов пришел в мою мастерскую, именуемую Конюшней, поскольку здесь когда-то, как сказал Андреич (а он знал!), стояли лошади чаезаводчиков Боткиных, пришел с нашими друзьями – знаменитым перкуссионистом Владимиром Тарасовым и саксофонистом Владимиром Чекасиным. А тут появляется Ваня с новой трубой, которую джазовые импровизаторы немедленно и успешно трактовали как музыкальный инструмент – духовой и одновременно ударный.
Дуся сидела на столе равным партнером в этом невероятном джем-сейшене, только молча. Обладая достоинством и тактом в застолье, она обычно располагалась на скамейке, чтобы всех было видно, но когда разговор терял для нее интерес, уходила или ложилась на столешницу – вдали от тарелок и рюмок – подремать, время от времени открывая один глаз. Не то чтоб не одобряла – держала под контролем.
Как-то Отар Иоселиани пригласил в Конюшню, в мое отсутствие, на soure своих французских кинематографических коллег. Дуся вернулась с прогулки, во время которой обучала своего приятеля Жору подниматься на крышу по вертикальной пожарной лестнице, и, увидев собрание, решила посмотреть, как обстоят дела с закуской, поскольку насчет выпивки она, зная Отара Давидовича, не сомневалась.
– Queue terrible! – всполошились гости по-французски. – У вас кошка на столе!
– Это не кошка, – отвечал Иоселиани на языке Мольера и Расина, – это наш товарищ!
Так оно и было.
Дуся случилась нечаянно. Она пришла к двери мастерской, и Ваня ее покормил. Потом пришел я. Андреич (который пригрел несчастную собаку и штук пять брошенных кошек дома, а одноглазого Флинта – в крохотной мастерской без окон, где на верстаке для раскроя труб и флюгарок иной раз и сам дремал вместе с котом) сказал:
– Юра, ну что у нас в Конюшне, кроме мухи Марты и паучков Мити и Моти, никого живого нет. Пусть будет.
– Дуся! – Она как-то сразу оказалась Дусей. – Иди домой!
Кошка посмотрела на нас, вошла и, сев на лавку, стала умываться. В мгновение она стала хозяйкой.
– Так и надо было поступать. Дуся оказалась мудрее всех женщин, имевших сомнительное счастье связаться с тобой, – сказала Ольга Борисовна Барнет, сама приютившая бездомного кота Киссинджера и подобравшая невероятной доброты бродячего пса: Матвей хоть и уступает сообразительностью некогда жившей у Барнет дворняге Чапе, сравнимой умом и красотой разве что с Голдой Мейер, зато статен и на трех своих здоровых ногах может элегантно удрать от любой собаки, превосходящей его агрессивностью. То есть от любой.