Вот Борис Давидович… Он тоже накручивал круги, зарабатывая, завоевывая и обретая. Как Катя. Только с координацией у него был полный порядок, и на своих шустрых с естественным изгибом ногах он двигался быстро по полю жизни с мячом и без мяча. Он был хорошим футболистом и неплохим учеником до четвертого класса. Между неоконченным начальным и завершенным высшим образованием у него было много дел. Он помогал своей маме – рабочей завода «Кинап» – выживать, потом выживал сам, таская микрофон на Черноморской кинофабрике, работая слесарем на мамином заводе, служа в армии, откуда его не хотели отпускать потому, что таких левых полусредних и в классе «А» было немного. Вернувшись на завод, он по купленному (или подаренному) аттестату зрелости, которая наступила у него рано и в государственном подтверждении не нуждалась, поступил и блестяще закончил институт. Став дипломированным специалистом, он возглавил кафедру физвоспитания в техникуме и затем Одесскую детскую юношескую спортшколу № 2, где пребывал директором до последнего дня.
На этой контурной карте жизни Бориса Давидовича Литвака не читаются рельеф, высоты и впадины, бурные пороги и широкие разливы, однако схема жизни его, скупо и бедно представленная вам, дает понять, что, во-первых, до достижения им шестидесяти лет он никаким образом не был связан с идеей создания уникального лечебного учреждения и, во-вторых, будучи идеалистом, свято верил в возможность построения справедливого общества.
Ну что вы тянете руку, читатель? Купленный аттестат зрелости – даже не для Одессы криминалом не считался. Всё, садитесь! Что это за тип был Борис Давидович? Уникальный это тип. И – лучший человек.
Термин «лучший человек» я впервые употребил применительно к моему другу Мише Чавчавадзе (художнику, глубочайшей и нежнейшей личности), который осиротил мою дружбу. «Лучший» – это не сравнительная степень, а класс людей. Лучшими были Миша, был великий детский хирург Вячеслав Францев, украинская крестьянка-художница Мария Примаченко, Андрей Дмитриевич Сахаров… По моим меркам, Боречка тоже лучший. Хотите – «из лучших». Если ревнуете к слову. Он был невероятно живой и, что особенно бросалось в глаза, честный и бескомпромиссный боец.
Никакие высокие посты и звания для него ничего не значили. У него был один авторитет: «человек-красавец» – добрый, щедрый, способный на поступок.
Когда Утесов (Утесов!) приехал в Одессу и в первом ряду стояли коляски с инвалидами, которые вместе с остальными обожателями просили его спеть на бис «Ты одессит, Мишка!», а он не спел и был забросан костылями, Боречка обиделся на Леонида Осиповича. За то, что после этого случая тот больше не захотел приезжать в по-прежнему обожающую его Одессу, хотя везде напоминал, что он одессит. Отношение к этому факту Литвак не мог не высказать кумиру. И высказал прилюдно.
Другой случай из ближнего времени подтверждает, что Боречка плохо усваивал поправки на персон и обстоятельства. Когда супруга бывшего президента Украины Кучмы, побывавшая в Центре и под впечатлением увиденного пообещавшая участие, спустя полгода спросила Литвака, были ли у него министры из Киева и помогли ли они, тот ответил:
– Были. Не помогли. Но я не внакладе.
– Почему?
– Потому что они ничего не украли.
Для заполнения красками карты жизни этого идеалистического максималиста приведу два записанных мною рассказа Бориса Давидовича.
Верочка, Вася и Бабочкин. «Я работал микрофонщиком на Черноморской кинофабрике. Сорок пятый год, мне пятнадцать лет. Фильм снимал Бабочкин. Пустой, как барабан, фильм, где этот Бабочкин – командир корабля “Неистовый”. И весь смысл картины, что эсминец не идет быстрее шести узлов.
Теперь слушай: у нас в цехе работал водитель Вася, на “студебекере” – большом трехосном грузовике. Что представлял из себя этот Вася? Он был потрясающий мужик, откуда-то из России. Он сожительствовал с нашей уборщицей Верочкой. Они очень красиво любили друг друга, и все было в порядке. У Васи не было руки. Культя одна. Он был изранен в куски. Семья погибла где-то в России. Все потеряно. Пока война – он годился и такой. Будущего такие люди не представляли. Их было много после войны, но я оказался около этой трагедии.
Короче говоря, 9 мая меня послали на подсобное хозяйство кинофабрики. Вася прилетел за мной на “студере”: “Боря, победа!” Я стреляю из его пистолета в воздух, потому что он одной рукой держит баранку, а второй нет. Вечером в девять часов Вася застрелился.
Потом я вспоминал, он говорил: “Вот пришла победа, а дальше что?” Всю свою любовь к Васе мы адресовали Вере. Мы трогательно к ней относились. Красивая баба цыганского типа, мировая.