Саму операцию описывать не буду. Когда бывший шеф Алекси-Месхишвили академик Бураковский привел однажды смелую женщину-летчицу Марину Попович и она увидела раскрытую грудную клетку, а в ней живое сердце, ей стало дурно. Естествен страх при виде этого противоестественного пейзажа. Особенно когда наблюдаешь его впервые. Но я был подготовлен наблюдением за операциями Францева в Москве и теперь больше следил за поведением Ладо, пытаясь угадать его чувства.
– Ну что, угадал? – засмеялся он, когда после операции мы пили чай в рационально и скупо обставленной комнате в оперблоке. – Что ты там мог рассмотреть – шапочка, бинокулярные очки и маска. Фантазируешь. Да? Не надо. Я знаю, что я должен сделать, как точно сделать. И сроки.
– Какие сроки?
– Чем быстрей, тем лучше. Я оперирую быстро. Конечно, когда случается непредвиденная ситуация, возникает…
– Чувство страха…
– Какой страх? Нет никакого страха. Возникает состояние такой концентрации, что шепот в углу операционной кажется громом. Тут отключаешься вообще от всего.
– Ты не кричишь в операционной?
– Нет, а здесь это вообще не принято, лишние секунды уходят на произнесение мусора.
– Ты подвержен страсти?
– Наверное. Страсть – это увлечение новой идеей или операцией, которая должна обязательно быть результативной. Ну да, мне хочется сделать что-то, что не делаю сейчас. Но таких операций очень мало. Главным образом из-за сомнений в их целесообразности. Когда отдаленные результаты не проверены.
– Ты ощущаешь миссию – спасти ребенка?
– Что за пафос! Ты провоцируешь меня? Хирургия – это в какой-то степени наука, но, с другой стороны, это… рукоделие, ремесло. Высокие слова и мысли приходят в голову кому-то постороннему, кто плохо ее знает. Со стороны кажется, что ты только и делаешь, что спасаешь жизнь. Так получается, да, но ты-то просто делаешь свое дело. Буднично… Так, пошли посмотрим больного.
– Кто он?
– Мальчик.
– Маленький?
– Шесть дней.
Вторую операцию я отстоял, как и первую, наблюдая за будничной работой. Крохотное сердце билось ровно. Спустя час Алекси-Месхишвили посмотрел на ассистента, кивнул и, незаметно покинув операционный стол, сел у стенки, занося что-то в журнал.
– Трудный случай, – сказал он.
– И что будет?
– Ничего не будет. Отвезут в реанимацию и через неделю выпишут. Ты видел сердце? Крохотное… Нет? Бывают еще меньше, я прооперировал мальчика 800 граммов…
– Жив?
– Жив и здоров.
В этом месте мне захотелось пофилософствовать о романтизме и таинственности сердечных операций. Зная Ладо, я удерживаюсь от рассуждений, чтобы не испытывать неловкости. Однако:
– Когда-то Францев рассказал мне, что, впервые увидев во время операции пустое пространство вместо сердца, он подумал, что на этом месте должна быть душа.
– Он лучше других знал, что там на самом деле. Там – место сердца, но ощущение в первый раз сильное. Когда привыкаешь, это становится будничной вещью.
– Но сердце обладает магией? Это не обычный орган?
– Ну, есть у людей представление, что сердце связано с душой.
– Это не так?
– Не так, разумеется. Возьми Гиппократа (хочешь прочесть – у меня есть), он считал, что сердце содержит душу и воздух. Это, конечно, не соответствует действительности. Человек ощущал этот орган в себе, если волновался, радовался. Но он не ощущал поджелудочную железу. Поэтому и возникает романтический ореол вокруг сердечной операции. С мозгом то же самое.
– Скажи, Ладо, можно доброе сердце отличить по виду от злого?
– Нет, конечно. Если мы говорим о здоровых сердцах, то они – как у Толстого семьи. Все здоровые сердца похожи, но не одинаковы. Образ сердца разный. Но этот образ не связан впрямую с характером человека. Внешне, во всяком случае.
– Но человек, которому меняют сердце, меняется вместе с ним?
– Меняется. Не потому, что сердце содержит в себе душу другого человека, а потому, что он, уйдя от неминуемой смерти, еще острее боится умереть. Он бережет сердце, выполняет все, что говорят врачи. Ты видел здесь людей с марлевыми повязками? Это всё пациенты с пересаженными сердцами. В самой операции ничего сложного нет. Она гораздо проще, чем операция сложного порока. Там ничего не надо придумывать. Само пришивание длится где-то тридцать-сорок минут. Сложность не в хирургическом акте. Послеоперационный период, преодоление отторжения, создает огромные трудности. И подготовка. Точнее, доставка донорского сердца. Обычно это все происходит по ночам. Требует точнейшей координации и быстроты. Мне приходилось участвовать в этих экспедициях. Гонка на автомобиле в сопровождении полиции, самолет, взлетающий, как только сердце вносят на борт, вертолет из аэропорта в больницу (тут есть посадочная площадка). Бригада, готовая к немедленной работе. Сердце не может долго ждать.
– Детям тоже пересаживают сердце?
– Ну да. Правда, это еще сложнее организовать. И донорские детские сердца еще большая редкость.
– Может ли хирург стать звездой?