Так возникла идея привезти Федора Примаченко в Москву вместе с его картинами и картинами Марии и устроить выставку в Центральном Доме художника на Крымском валу.
С подачи моего друга, известного искусствоведа и подвижника Савелия Ямщикова, я, заручившись доброжелательством великого директора ЦДХ Василия Пушкарева и взяв с собой бумагу и краски для рисования, отправился этаким благовестом в Болотню.
Федора нет дома. Он пас колхозных телят, или, может быть, пахал, или ковал в кузне. Дома его не было. Мария Авксентьевна, по обыкновению, полустояла, опершись на костыль, в глубине комнаты у печи и смотрела в окно. Невестка Катя, отложив ришелье, за которое в артели получает 28, 33, 44, а за большую и сложную вышивку даже 57 копеек, чистила в углу картошку. Внуки Петя и Ваня возились с мопедом у сарая. Я не был у них давно, но не почувствовал этого, словно вчера вышел из хаты, а сегодня вошел. Только в углу в стопой сложенных картинах не нашел ни одной знакомой. И Катя объяснила, что в прошлом январе Мария отдала на выставку в Иванков семьдесят пять картин, а это новые, написанные уже после ее семидесятипятилетия.
– Да… Семьдесят пять – много. Уже приглашали меня туда, – грустно показала глазами в красный угол Примаченко и опустила лицо в большую руку.
– Что вы такое говорите, ей-богу! – строго, но уважительно сказала Катя.
– Приглашали, приглашали…
Первый сон Марии. Видела Мария Авксентьевна сон. Стоит красивая фабрика, и все на ней работают. Вокруг тополя, садок рядом, в пруду уточки плавают. Там и столовая у них чистая, булки несут на подносах, готовят на примусах. Бригадир с крылышками вроде ангела подходит и приглашает ее работать, как на земле она работает. «Иди к нам». Подумала она, а потом спрашивает этого бригадира: «Не конец будто месяца, а в субботу работаете?» – «А мы и в воскресенье, – отвечает, – тут без выходных». – «У нас два, – говорит ему Мария, – а у вас и одного нет – не подходит мне».
Об этом приглашении и вспомнила Примаченко, полагая, что старший в бригаде приметил: мол, поработала она на земле довольно.
Признание ее рисования работой Марию обрадовало, поскольку кое-кто из деловых односельчан, погруженных в планы удовлетворения ежедневных нужд жителей, считал ее занятие пустячным, раз оно не укладывалось в ожидаемый результат, который может быть съеден или надет на себя. И хотя Мария чаще по отношению к себе употребляет не глагол «малювати», а глагол «робити», который верней здесь перевести не как «работать», а как «пахать», признание ее жизни рабочею волнует ее.
Однажды в Болотне мы развесили на позеленевшем заборе внутри двора полсотни Марииных гуашей, а на распахнутых воротах – огромные Федины листы. Подождав, когда бывшие крестьяне, ныне служащие районного центра, сойдут с автобуса и пойдут к своим хатам, я тоном ярмарочного зазывалы пригласил их на выставку, достойную не только европейских или американских столиц, но и самой Болотни. Но они шли мимо: «Та мы бачили», – обманывали они нас и глядели с состраданием. Может, Москву, Монреаль или там Париж обдурить и можно, а они-то, болотнянские, Марусю Примаченко с сыном ее Федором и всеми их художествами знают с малолетства. Абы были они настоящими художниками, то жили бы в Москве, а то даже в Киеве, или хотя бы дорогу до их дома замостили, а то в распутицу не доберешься. Что правда, то правда.
Вот знаменитая ткачиха-вышивальщица Ганна Верес, так у нее хата в селе, а живет в Киеве, в квартире, и тканые ее – с большим мастерством – рушники или платья сто́ят в художественных салонах немалые деньги, у нее все и красиво, и ко времени. А Мария на малом жизненном клочке земли жизнь проживает без видимых успехов в салонах и без киевской квартиры.