«Владимир Иванович! Пишу это письмо, надеясь на Ваше понимание и доброе ко мне отношение… Я получил от профессора Хайнера приглашение поработать в течение года в руководимом им центре кардиохирургии. Этим мне предоставляется уникальная возможность в течение упомянутого времени детально и изнутри ознакомиться с самым современным уровнем хирургии сердца».
Бураковский был яркой фигурой. Широк, красив и знаменит. Он любил Ладо. Может быть, этот шаг Алекси-Месхишвили оскорбил в нем чувство доброжелательного патрона и он не понял всепоглощающей страсти Ладо знать и уметь все в сердечной хирургии.
«У тебя не хватило чисто профессиональных навыков, – писал академик в ответе, – творческого запала, а в силу свойств характера – и коллегиальности. Таким образом, как с профессиональной, так и с общечеловеческой точек зрения ты нам давно уже стал ненужным. Более того, ты стал тормозом прогресса, что и наблюдается вот уже больше года…»
Теперь Владимира Ивановича нет, и не с кем обсудить или решить эту драму. После ответного письма академика, написанного, думаю, в свежей обиде, Бакулевский институт, наша медицина и дети на годы потеряли профессионала, который, по словам того же Бураковского, «выполняет сложнейшие операции на сердце у грудных детей, обладает самым большим опытом в СССР» (а теперь, скажем, и в Европе).
Ночь. Мы сидим на кухне, как в Москве. Нана подбирает мне письма родителей и детей из России. Частью – благодарные за спасение больных, частью – с надеждой на спасение.
– Нана! Перестань, при чем тут это?
Между тем – «при чем». Это знак тоски. За десять лет его никто официально не приглашал на работу в Россию. Он предлагал консультировать сложных детей, звал молодых хирургов к себе для обучения, делал доклады на родине.
– Почему я уехал? Я не испытывал ни к кому неприязни. Мне хотелось сделать больше. В Москве я мог больше, чем в Тбилиси. Здесь больше, чем в Москве. Дело в том, что эту профессию я люблю. Я стараюсь проникнуть в нее, знать все, что можно. Мне кажется, я своим опытом мог бы многому научить. Но почему-то они меня игнорируют…
– Тебя привлекает западный образ жизни?
– Какой у меня здесь западный образ жизни, когда я с 7 утра до 9 вечера в клинике? Если ты говоришь о высокоорганизованной дисциплине работы, то это меня привлекает, потому что можно работать по-настоящему… Конечно, это нелегко, я оторван от среды. Я не родился здесь и никогда не завяжу отношения, которые у меня дома, и друзей у меня не будет таких, но можно получить удовлетворение от работы, и это важно. В России очень много способных и талантливых людей, но они не могут себя реализовать. Не только в медицине. И не только в деньгах дело. Ты посмотри, сколько людей уехало и уезжает. Это продуктивные люди, которые решили, что условия, в которых они там могут работать, лучше, чем дома. Обидно. В России многие вещи были сделаны впервые. А дальше? Чтобы система работала, врач не должен быть голодным. Он же не может делать сложнейшие вещи и думать, как прожить день.
– Ты хотел бы вернуться в Россию?
– Да. Но не хочу, чтобы это было поступком. Я хочу там работать так же, как работаю здесь. А пока в Берлине мог бы многому научить тех, кто в этом заинтересован. Да я и учу. Приезжают. Только очень мало.
Мы говорили, и разговоры наши горькие всегда вращались вокруг больной темы невостребованности.
Крепостные театры, заводы, медицинские институты, газеты, области… Крепостная, несвободная страна. Коллективный Фирс, с глубоким сожалением вспоминающий о рабстве. «Надо по капле…» Ерунда. Так рабов из себя не выдавишь. Лишь возненавидишь свободного человека и свободу самое. Потому что ты сам не сумел.
В проспекте Парижской выставки тридцатых годов я случайно увидел диковинную картину народной украинской художницы Марии Примаченко: уже тогда она изумляла Париж своей живописью.
Зритель, которому посчастливилось попасть на ее выставку, входил в мир, порожденный великой и беспокойной фантазией, где небывалые звери живут среди невиданных цветов. Вот оранжевое диво с удивленными глазами и двумя ртами – один грустный, другой улыбается. И подпись внизу сделана рукой Марии: «Таки зверы жили до нашей эры». А вот некто с птичьим клювом бежит по кувшинкам, и подпись: «Рыба, на четырех ногах ходит, тому ее никто не словит». У зеленого в горошек зверя – «Зубы велики, а хвост малый, нечем мух отгонять».
Картины Примаченко надо было смотреть глазами. Добраться, например, до городка Иванков рядом с Киевом, отыскать районного начальника отдела культуры Данько Татьяну Трофимовну и посетить с ней музей. Она с удовольствием провела бы вас в большую комнату, где сама с хорошим вкусом развесила картины Марии и ее сына Федора. Три стены сверху донизу.
Да ведь не добирался читатель мой: дел много, семья замучила, работа…
Многие годы я, как к родным, ездил в село Болотня, и каждый раз возникало желание сейчас, немедленно поделиться счастьем общенья с ними, показать их дом, их жизнь, их картины… Приобщить как можно больше добрых людей к их миру.