Мария едет к Верес. Давно мечтала она увидеть товарку по искусству. Долго наряжалась в белую, расшитую своими узорами блузу, белый же дареный платок с цветами. Долго и трудно усаживалась в инвалидный «круглый» «Запорожец» моего отца, на котором я приехал из Киева. И с негнущейся ногой своей и костылем поехала торжественно, как за границу, в соседнее село верст за десять. Она готовилась к этому путешествию лет пять, а то и больше.
Верес мы не застали в сельском доме – видно, была там, на квартире. Мария расстроилась: «Теперь не увижу ее». А я подумал: хорошо, что разочаровала невстреча, а не встреча, и повернул в Болотню. Заблудившись в полях, спросил у работавших женщин дорогу.
«А кого везете?» – «Примаченку!» – «Марию?» И вдруг, сорвавшись с места, кругленькая, как картофелина, старушка заспешила к машине.
«Мария Авксентьевна, вы помните меня? Мы вместе в Иванкове до войны вышивали в артели рушники». Потом она поцеловала большую, натруженную костылем и кистью руку и заговорила быстро, как молитву: «Чтоб у вас руки не болели, какую красоту вы робите…»
На пути домой Мария, размягченная признанием ее труда, сказала: «Она была такая ладная, молодая. А все работала и жила, и от жизни и работы износилась вся. Как я».
Председатель вернулся с поля. Виктора Кузьмича старики хвалили, хотя он и пришлый. Симпатичный оказался человек и молодой. Школу окончил с медалью, сельхозинститут – с отличием, звали в аспирантуру, не захотел быть средним ученым, а хотел сначала поработать, и его затянуло. «Но я не обижаюсь, наука не пострадает, а тут надо помочь хозяйству. Колхоз “столичный”, рядом с райцентром – утекают кадры». Он сказал про текучесть, но прозвучало по-украински «утiкають», и получилось, что бегут, и колхоз пока третий в районе с конца.
Федора председатель хвалил за трудолюбие и добросовестность, за то, что любое колхозное делает «как свое». Хотел было поставить его бригадиром, но организаторских способностей мало, а совести у Примаченко много. Всех понимает и за всех дорабатывает. Заставить не может.
«Чего заставлять, если человек не любит землю? А колхоз – это тоже организация, и надо ей помогать, – говорит Федор жене Кате, когда та сокрушается, что документы в организацию художников пять раз брали, а всё не принимают. – Как на бумаге надо рисовать, так и на земельце тоже. С талантом».
Председатель обещал Федора на открытие выставки в Москве отпустить, подменив хорошим работником (чтоб Примаченко за телят не беспокоился)… А бывшую школу в Болотне под примаченковский музей отвести. Чтоб были там галерея, студия для деток, а может, и продавать картины по ценам худсалона удастся. Чтоб колхозу все-таки выгода!
Мария опасается путешествия. Узнав, что председатель поддерживает идею поездки Федора в столицу на собственную выставку и съемку на телевидении, Мария загрустила. Москва казалась бесконечно далеким местом, шумным, громадным и небезопасным. Правда, Федор уже бывал в Киеве и даже ездил там в метро. Метро его не удивило, а удивили белые своды эскалаторных шахт. Вот дали бы ему, Федору, краски, так зарисовал бы он эти белые наклонные пещеры цветами. Чтобы человек, поднимаясь, готовился к восприятию природного мира.
– Ой, не знаю… – покачала головой Мария и с наивной хитростью уверенно заявила: – Мне кажется, что Болотня еще красивей Москвы.
– А как едешь из Киева, то видишь, что Болотня даже и Киева не красивее, а уж Москвы… – вступила Катя.
– От не поменяю я Болотню ни на Киев, ни на Москву.
– А Федя пусть едет, – сказала Катя, – а то чего он, кроме кузни, поля и телят, видит?
– Может, и пусть! У меня одно было в жизни, а теперь время другое…
В жизни Марии тоже много чего было. И хотя события не выглядят, на скорый взгляд, значительными, они выстраиваются в ряд и застывают, салютуя идущим вдоль них воспоминаниям…