Каждый из нас может найти в прошлом чье-то незначительное слово, или действие, или жест, который остался тут же забытым для его автора, но в твоей жизни имел решительные последствия, хорошо, если счастливые.
Мария рисовала на песке. Это было одно из немногих развлечений детства. Легенда гласит. Злая старуха накричала на тихую пятилетнюю девочку, повесившую на ее забор сушить свой платочек, и забыла об этом через минуту, а девочка испугалась и спряталась на печи. Во сне она звала: «Таточку, мамочку!» – и успокоиться не могла. Ее заговаривали бабки, отпаивали травами, она металась в жару. Потом все стало отходить, только ходить без помощи она уже не могла.
Родственница Марии была акушеркой и по медицинскому разумению рекомендовала везти девочку в Киев.
Но мама сказала: «Куда это ее в котел?» – и не пустила, а отец сделал костыль и купил гусей. Недоразвитую ногу Маруся подгибала и огородами шла на болото. Там она ковыляла помаленьку на костыле, покрывая рисунками приболотный песок. Там же нашла она синюю глину и, притащив ее в переднике домой, стала красить рамы и двери, чтоб было красиво.
Дядька Яков играл на скрипке. Примаченки были охочие до забавы и игры. В деревне был маленький оркестрик: скрипка, бу́хало (барабан), трубка. Яков был человеком добрым и, видя, как скучает девочка, сказал однажды: «У нас люди собираются, приходи, небога, я хочу, чтобы ты покрасила у нас».
На стене Маруся синей глиной нарисовала лавку, а на ней всех музыкантов со скрипкой, бу́халом, трубкой… И были те музыканты узнаваемы…
– Это они к празднику собирались? – спросил я.
– Да чего к празднику? Так, бывало, соберутся, – с укором объясняла Катя. – Когда-то же люди общались «одне с одним». Теперь это все у телевизора сидят, в одно окошко смотрят, а раньше каждый себе оконце выбирал. И не поют свое, и свое не танцуют, и не говорят…
Катя замолчала, но Мария не дала фразе повиснуть в воздухе:
– Все по расписанию. Как автобус. Он на остановку подошел, ты сел со всеми ехать. Думаешь – автобус вовремя, ан нет: это ты, как та машина продиктовала, сделал. Ты подладился… А Федя автобусом не может. Его укачивает. Он лучше пешком любит или на конях.
Татьяна Трофимовна Данько обещает посадить Федора на поезд. Ему обязательно надо поехать в столицу, убеждает она меня, словно не сам я приехал звать Примаченко на выставку. На поезд, говорит, посажу или провожатого найду. Она из тех людей, которые убеждены, что здоровый народ не тот, который живет в достатке, без нужды думать о насущном хлебе (это само собой), но который сохранил вольную душу, живущую в песнях, сказках, рушниках, рисунках…
Живая народная культура разрывна. Она может выхолоститься, если нарушить наследственность. Потом, правда, можно сымитировать форму, но люди, выросшие на имитации, не станут ли сами имитаторами? Вот и поддерживает «министр культуры» Иванковского района духовные традиции. В одном селе открыт музей ткачества, в другом – музей леса намечается. Бьется она, чтоб Федор не забывал за колхозными заботами свое чудесное, от матери унаследованное, но самобытное все-таки искусство, мечтает о возрождении студии Примаченко… И, как говорит Мария, «райпартком помогает ей, слава богу».
Мария и Федор учат детей. Еще недавно в этой самой гостеприимной в селе хате что ни вечер собирались ребятишки, и Мария, не жалея красок и бумаги, которые ей завозили случайные доброжелатели, учила всех подряд распознавать в обыкновенной жизни диковины и чудеса и переносить их на рисунки. Много добрых людей выросло из той студии. Теперь художнице тяжеловато стало, да и материала не всякий раз хватает. А Федор все в работе, самому рисовать некогда.
– Пока у нас занятия на натуре, – говорит Федя и смеется оттого, что это правда, и оттого, что ловко сформулировал свои путешествия на охоту и рыбалку с полным возом деревенских детей. Когда он с ружьем – это значит охота, когда с удочкой – рыбалка. – У меня заглавные друзья в селе дети. Я детей здесь буду учить рисовать. Я с ними – что надо!