Закончив курсы, Юрий Борисович мультипликацию не полюбил. И когда Роман Давыдов дал ему эпизод про химию в фильме о развернутом плане народного хозяйства, даже загрустил: «И этим заниматься всю жизнь?» Однако дома у холстов он отходил душой и с увлечением читал книгу, купленную по случаю в букинистическом магазине, где были лекции Эйзенштейна с разборами эпизодов убийства старухи Раскольниковым. Эйзенштейн, которого Юрий Борисович считал самым образованным человеком своего времени, увлек Норштейна. Он подписался на шеститомник Сергея Михайловича и в 1967 году, когда вышел третий том, женился на Франческе Ярбусовой, бессменном и прекрасном художнике всех его знаменитых фильмов.
В том же году Норштейн с Аркадием Тюриным сделали фильм «25-е – день первый». Юрию Борисовичу пришла мысль снять кино о революции на основе искусства авангарда.
Он открыл для себя (и нас) новую выразительность анимации. Его любимая живопись заговорила на языке кино.
Фильм с трудом приняли, и хотя его пустили на пару недель на экран, Юрий Борисович решил с этим всем кино покончить. Но великий Федор Хитрук, которому картина понравилась, отговорил его…
После фильма с авангардом, где он почувствовал «сопряжение форм», наступила апатия, и работал Норштейн настолько скверно, что его перевели в фазовщики. Это тоже профессия, но классом ниже. Ненависть к мультипликации была такой, что и здесь напорол он изрядно.
Начальник вызвал Юрия Борисовича и велел ему идти к режиссеру Караваеву.
Валентин Караваев, впоследствии друг Норштейна, разложил рисунки-фазы и сказал:
– Ну ты,
Он посмотрел – правда. Бежать надо, бежать!
Тут опять прилетел шар, и Винсент Шеремет, увидев Норштейна, которого за слабые достижения перевели на кукольную студию к Владимиру Дегтяреву «оживлять» лягушку в фильме «Кто сказал “мяу”?», закричал ему из гондолы на весь Спасопесковский переулок:
«Вылупившись из яйца и будучи кристально чистым и счастливым существом, не имея ни знаний, ни культуры, ни веры, в процессе освоения слов, любимых букв, он обучается. Он понимает, что шинель сшита из слов… И он все время пишет. Пишет. И он не унижен трудом. Как он может быть унижен, если у него есть чувство. Он обделен любовью, но сам-то любит, пусть слова. Да и сама любовь – тоже слова. А что Христос без слов? Он
– Ты о ком это всё? – крикнул Юрий Борисович воздухоплавателю.
– Об Акакии Акакиевиче Башмачкине.
– До этого еще далеко.
– Ну, не так уж далеко, – крикнул воздухоплаватель и, захрапев горелкой, улетел».
«Не так уж далеко…» Это как посмотреть. Пожалуй, несколько жизней, если считать, что каждый фильм – одна. Первая была совместной, в которую его пригласил мэтр Иванов-Вано. Сорежиссером. Норштейн переделал все фоны, разработал весь монтаж и цветовую гамму. Фильм «Сеча при Керженце» получил премии. Иванов-Вано настоял, чтобы Норштейн в титрах значился режиссером, однако в этом качестве его признавали на студии немногие.
В коридоре коллега увидел Иванова-Вано и распахнул руки: «Иван Петрович, вашему фильму присуждена премия». Норштейн стоял рядом, но его словно и не заметили. Это была обидная малость, и она его зацепила, раз запомнил. Но значила она ерунду по сравнению с главным – он почувствовал вкус к мультипликации. Понял, что язык ее изобразительный ряд может быть другим. Философские притчи, наполненные тонким лиризмом и необыкновенной глубиной, последовали одна за другой.
Вслед за «Лисой и зайцем» – фильм «Цапля и журавль», в котором Юрий Борисович увидел гоголевский (или чеховский) сюжет, блестяще воплощенный художником Франческой Ярбусовой и оператором Александром Жуковским… «Ежик в тумане» и «Сказка сказок» сделали Норштейна всемирно любимым автором.
Он считал, что каждая новая работа должна идти с повышением сложности. Должна умнеть.
Снимая «Сказку сказок», Юрий Борисович уже знал, что будет снимать «Шинель».
Я встретил его в квартире Пушкина на Мойке, куда он приехал к нашему общему другу – тогда смотрителю святого места Нине Ивановне Поповой. Ходил, рисовал, записывал. Это было до начала съемок. А еще раньше он читал гоголевскую повесть в вечерних сумерках, сидя напротив окон знакомой нам ткацкой фабрики в Марьиной Роще. Пейзаж дополняли завод по производству оборудования для московской газировки и комбинат вторичного алюминия, куда привозили разбитые самолеты, он чадил, покрывая снег черной копотью. Под тусклым светом грязных окон Норштейн знакомился с Акакием Акакиевичем Башмачкиным.
Ребята из Марьиной Рощи много читали впрок: в лагерях рассказчики сюжетов пользовались уважением, а Юрию Борисовичу «Шинель» пригодилась на воле. К тому же всякий порядочный человек отыскивал в жизни чиновника те чувства, которые испытывал и сам.