– Нет! Ты посмотри, Юра, – Норштейн перевернул листок, посланный на землю воздухоплавателем, и показал строчки, написанные мелким аккуратным почерком, которых там раньше не было:
«…он мог вообще из яйца появиться. Такое существо должно было родиться каким-то совершенно другим способом, а яйцо – идеальная форма. Скорлупа разнимается, и там – сразу он, низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват, с небольшой лысиной на лбу, потому что он всегда таким был.
Женщина Акакий Акакиевич, старик или дитя – неважно. Он – существо. Разве у ангела есть пол? Он трудится над нами. Он не знает, что он ангел. Ангелы – они же не абы что, они трудящиеся…»
Шар улетел. Юрий Борисович по-детски засмеялся, сделал из листочка бумажного голубя, и тот, взмахнув крыльями, поднялся в небо.
Когда я показал текст «Разгребающий темноту» Норштейну, он нашел фактические ошибки: родился он действительно в деревне Андреевка, но не Каменского, а Головнищенского (согласитесь, разница есть) района Пензенской области, и по времени кое-что было наврано, пусть и не сильно. Словом, он был огорчен. Я тоже огорчился и все тут же исправил, так что теперь мы с вами читаем издание исправленное и дополненное. Дополнено, впрочем, оно не мной, а воздухоплавателем Винсентом Шереметом, который участвовал в нашем диалоге с Юрием Борисовичем, посылая с неба (из монгольфьера) листочки с текстами, претендующими на свое понимание роли Башмачкина в жизни человечества. Подобрали, однако, мы не все его фантазии.
В полосе отчуждения близ платформы Ленинградская Рижского направления валялась папка, на которой мелкими аккуратными буквами, не соединенными между собой хвостиками, было написано: «Кое-какие соображения о “Шинели” Н.В.Гоголя в приложении к возможному спектаклю на сцене “Современника”. В роли Акакия Акакиевича – Марина Мстиславовна Неёлова. Предложить Валерию Владимировичу Фокину. Количество страниц – 50».
Я открыл папку. Она была пуста.
Какая жалость.
Отправившись на спектакль, я застал в театре Неёлову. Вот только что она являла собой трогательное и беззащитное существо, несуразное и глубоко одинокое, в перепутанных («левый-правый») башмаках, в лысом чулке-парике, с глазами, вопрошающими «за что?», – и вдруг в момент Башмачкин преобразился на моих глазах в прекрасную женщину, а в грим-уборную вошел автор спектакля Фокин.
– Вы видели этот текст? – я показал им пустую папку воздухоплавателя.
– Да, – сказал режиссер. – Это его идея превратить Марину в Акакия. Но текст я вернул. Он что, исчез?
– Исчез. Может, ветром раздуло. Пойду поищу вдоль путей.
Мои поиски лишь частично увенчались успехом. Рядом со стрелкой лежало несколько разрозненных грязных листочков, на которых вверху карандашом было написано: «Общие соображения. Черновик». Подобрав их, я двинулся вдоль путей к Покровскому-Стрешневу и по дороге нашел еще несколько разрозненных страничек – на этот раз линованных, без нумерации. «Соображения по поводу возможного решения спектакля. Черновик» – было написано на одной из них.
Осмелюсь предложить вам эти записи, не тронутые редакторской рукой и не выстроенные в сюжет, а как их удалось прочитать.
Общие соображения. Черновик. У Натальи Нестеровой есть цикл библейских картин. Среди них «Распятие»: Христос на кресте, а внизу бесконечное количество людей – голов-шариков. Когда я спросил Наташу, кто это, она ответила: «Ну, это такая человеческая икра». Акакий Акакиевич и есть человеческая икра. На наших глазах Гоголь из икринки выращивает человека. Описание этого процесса – библейская история – почти как описание явления Христа.
Он не просто надевает шинель – он входит в нее как в Святилище. И становится другим человеком. После разрушения его жизнь теряет смысл.
Он – удавшийся человек настолько, насколько у него было жизненных амбиций. В жизни Акакия Акакиевича существовала гармония потребностей и возможностей. У него была небольшая творческая потребность – переписывать буквы. И он ее удовлетворял.
И потому был свободен… Свободен в достаточно узком коридоре. Если б он прожил в своей шинели, этом новом Храме, подольше, этот коридор был бы ему уже мал. Свобода это не результат, а процесс.
Не все, к счастью, вышли прочь из гоголевской «Шинели». Кто пребывает, тот сохранил чувство сострадания…
Юрий Норштейн много лет снимает фильм о Башмачкине и будет еще долго снимать.