Ничего не мешает самим попробовать услышать слово в себе. А услышав, заявить свою волю, свое решение, свою судьбу. Мы одушевляем наши страны. Без нас их нет. И тех, кто принимает решение, тоже нет. Никого нет, кроме нас, Гоги.
P.S. Я родился в Киеве, где могилы моего отца, фронтовика, тяжело раненного под Москвой, и брата. Я люблю Одессу, где могила моего друга Бориса Литвака – великого горожанина, построившего Центр для бесплатного лечения детей-инвалидов. Я душой прикипел к селу Болотня под Чернобылем, где могилы моих родных Примаченко – гениальной наивной художницы Марии и ее удивительного сына – пахаря, кузнеца и художника Федора…
Их нет, но живы мои близкие и друзья – сестра Ирина Грицюк, Эдик Черняев, Миша Рева, Леня Борисенко, Ира Городийчук, Эдик Блинштейн, Сережа Сиротин, Саша Павлов, Сережа Проскурня, Катя Примаченко…
Я не хочу получать от них письма. Мне больно. И стыдно.
Я хочу, чтоб они жили.
В аду, среди чанов с кипящей смолой, полных страдающих грешников, в углу на сцене лабает джаз. «Я гитарист, возьмите меня!» – выгадывает новичок, которого черти вилами гонят к котлу. «Ты выбрал. Становись!» – говорит шеф. Они играют, играют, играют… «А кода когда?» – спрашивает гитарист. «Никогда!!»
Старый анекдот
Нет легкости. Клянусь, нет легкости сегодня в отношениях между художником и властью. Не искренне любят ведущие деятели отечественной культуры руководителей своих. Небескорыстно как-то. Ненатурально. А ведь: какое чувство может вызвать всенародный лидер у лидеров отечественного искусства, кроме восторга? Да, неподдельный восторг. Ибо! Служение – вот счастливый удел творца современной культуры. А наши как-то не все еще бесстрашно вступают в тренд. (Я правильно употребил это русское слово?) Оглядываются: не остаются ли следы этого самого тренда на чистом паркете высокого и нравственного… и т. д. времени.
«Выгадывают, – говорит выдающийся современный сценограф Сергей Бархин. – Сидят в говне и выглядывают». А надо бы с головой. С верой.
Раньше, до этого несчастья с демократией, с бесчеловечной прививкой прямо на живых советских людях ее болезнетворных западных штаммов, все же убедительней была наша сыновья благодарность. Откровенней. Неподдельней. («Пред родиной вечно в долгу».) Вот, любил художник начальника – и всё!
А и было за что. За «человечинку» (прости, Господи!) с человеческим лицом. Первое лицо ни той поры, ни этой не беру из деликатности. И из опасения потревожить тонкие массовые вкусы большинства. (Кстати, в Одессе – очаге советской толерантности, из той же, видимо, терпимости и чтоб избежать политического намека, даже в ресторане, увидев вашу недовольную физиономию, не скажут: «Что, не нравиться
«Вторые» в те радостные времена изобилия желудевого кофе, розового киселя в брикетах и экстракта кваса были весьма порционными со сложным гарниром. Взять хоть идеологического аскета, со строгим лицом человека, изможденного почечуем в виде процветающего окружения мирового империализма и, несмотря на симптомы, почти вечного ленинца. Ходил он во всем советском: серая шляпа, галоши «Красный треугольник», которые снимал, садясь в лимузин ЗИЛ-114, и по достижении Кремля со скоростью 40 км в час снова надевал, если по погоде подставлял ему их к машине холоп, пальто прямое, серое, старомодное и несменяемое, как идеология, которой он руководил. Образец стиля.
Правда, однажды ресторатор Юра Попов, чьи официанты из «Пекина» обслуживали высокий прием в Доме Советской армии, проходя через гардеробную вип-зала, увидел на вешалке это легендарное своей заурядностью пальто М.А.Суслова и, хотя был близорук, а очков не носил из пижонства, ахнул от ужаса, заметив большое рыжее пятно. Схватив салфетку, он приблизился к объекту и был приятно удивлен, обнаружив на пальто вовсе не кетчуп, а драгоценного меха бобровый подбой с естественным, а потому прекрасным окрасом. Впрочем, Михаил Андреевич, известно, был тоже подслеповат, поэтому наличие бобра с изнанки партийной униформы мог и не замечать, поскольку любил скромность. Видите – любил (!). Был не чужд. И не бесстрастен. Чувства посещали его. И ненавидел (!) фотографии в газетах, носителей буржуазной идеологии, их приспешников и шуршание бумаги.