На Чапаевской тачанке, запряженной Марксом, Энгельсом, Лениным и Сталиным, заказчик в папахе, тонких очках, чуть ли не в пенсне, сидел у развернутого назад пулемета «максим», держа на прицеле последователей высокой идеи всемирного коммунизма, пролетарского интернационализма, равенства и кое-какого братства, а также признанных достойными предшественников.
Левый коренной – Маркс был похож на могучего битюга с широкими копытами на коротких мощных ногах основоположника.
Пристяжной рядом с ним – Энгельс напоминал английского кровного жеребца. Он закусывал удила и косил умным глазом влево. Грива его была подстрижена, а хвост на две трети обрезан.
Сталин поначалу был крупнее других, но со временем образ отстоялся, и Грызунов с одобрения заказчика написал его в виде дикой лошади Пржевальского (на которого Сосо был похож: см. памятник с верблюдом в СПб.), усы напоминали львиную гриву. Он был одет в мягкие кожаные сапоги, но на дороге оставлял все-таки следы копыт. Грызунов пристроил его правым пристяжным, несколько на отлете, чтобы можно было без хлопот заменить его на другого. (Что скоро и сделал: сначала был впряжен серый в яблоках пони Хрущев, а потом – каурый жеребец Брежнев.)
Ленина, однако, художник не отважился изобразить в виде коня, и потому Владимир Ильич шагал (запряженный все же) рядом с Марксом в партикулярном платье. Постромки тянулись из-под проймы жилета, куда, по кинематографическому образу, он обычно закладывал большие пальцы рук. Они и теперь были там же. А голова несколько наклонена влево, к Марксу.
Суслову и всему Политбюро картина нравилась, но образ Владимира Ильича все-таки смущал (эти постромки), и скоро прыткий Грызунов освободил вождя от сбруи и посадил его самого на калмыцкого конька, в облике которого угадывался не то Плеханов, не то Бухарин (но, боже упаси, только не Троцкий). Ильич скакал форейтором на правом кореннике с выражением тревоги, вырвавшейся из-под контроля художника (с ужасом даже, я рассмотрел), оглядываясь на сидящего у пулемета Суслова, дружески держащего на прицеле известных в стране персонажей, среди которых можно было различить то видного военачальника, то писателя, то артиста.
Говорили, что сюжет картины, как притча, передавался тайно из уст в уста наркомами до- и послевоенных внутренних дел и идеологами высокого полета, но только Михаилу Андреевичу удалось найти талантливого (чтобы все были похожи) художника, сумевшего воплотить замысел поколений ответственных за страну работников.
Идеологическая картина маслом жила, как сказали бы теперь,
Менялись лидеры, менялись подданные их, мир менялся, а Грызунов, поседевший и полинявший, все сидел на лесах перед нескончаемым бессмертным произведением и клал краски изо дня в день, корректируя время, замазывая одних персонажей и нанося на холст других.
Художник-буддист Золотарев за прошедшие годы тоже не посвежел. Он оформил все пьесы Чехова в разных театрах, получил профессиональный приз за «Чайку» и теперь, взяв бутылочку российского портвешка, шел по Волхонке, осматривая сквозь толстые линзы места, где можно было бы его выпить.
«Выставка-музей
Начало грызуновской эпопеи он видел в ее зародыше, когда однокашник Грызунов позвал его на первый вернисаж с доброй выпивкой для друзей. «Далеко ли он зашел?» – подумал буддист, толкнув дверь.
В музее был выходной, но мастер творил. Махнув белой гривой, он закричал:
– Смотри, Золотарев! Два великих мастера – Микеланджело и я провели годы на лесах. Он писал то, чего не было. А что я пишу – то и есть!
Запряжка на полотне исчезла, но четверка сохранилась. Впереди трусцой в олимпийских костюмах «Bosсo di Ciliegi» бежали Столыпин, Брежнев и Никита Михалков. Несколько на отлете справа на восстановленной лошади Пржевальского сидел генералиссимус Сталин в чохе, где вместо газырей на груди торчали крохотные (образ!) ракеты СС-300. Тачанку Грызунов заменил на длинный черный бронированный «мерседес» с темными стеклами. Пулемет «максим», однако, как дань традиции и преемственности, из прорези в заднем стекле был направлен на толпу последователей и преследователей, до минуты написания картины единым народным фронтом бредущую за кортежем.
В первых рядах, с искаженными от сопричастности и доверия к большому делу, в итальянских костюмах, надетых поверх кевларовых бронежилетов (на всякий случай), угадывались близкие соратники хозяина «мерседеса».
В стороне, вне сектора возможного обстрела из «максима», журавлиным клином шествовала с любовью выписанная группа церковных иерархов в золоченых одеждах. Они вздымали к небу руки – все без часов.