На Октябрьские праздники он, бывало, привозил домашним подарки, купленные на кремлевскую зарплату, и охранник из «девятки» выкладывал их на стол. Семья благодарила, однако не притрагивалась к презентам, опасаясь хрустом упаковки нарушить истонченную чрезмерным злоупотреблением марксизмом-ленинизмом психику дарителя до момента, когда он, вложив в уши вату, купленную дочерью не в кремлевской, а в обычной «внешней» аптеке (во избежание возможного вреда), кивал – можно. И по губам читал восторги благодарности.
Литературные произведения, если они были патриотически и идеологически приемлемы и напечатаны не мелким шрифтом, он тоже допускал. Мирился с художественными изображениями красками и даже, преодолев родовую большевистскую застенчивость, терпел востребованные советским народом собственные портреты, помещенные в групповые композиции, реалистические, разумеется, в той же степени, как и коммунизм, к которому он призывал. А мастера этого жанра в стране, как мы помним, были.
Выпив как-то принесенную с собой бутылочку «Прибрежного» и съев тарелку толстых серых макарон в ресторане Дома журналистов, знаменитого своей кухней со времен Аджубея, художник-буддист Золотарев вышел на улицу вдохнуть Москвы. Как вдруг, на углу Суворовского бульвара, на него выскочила резвая компания. Впереди на коротких ножках трусил похожий на стареющего пони его однокашник художник-«протокционист» Сидос (Сидор) Грызунов. Суетливо помахивая подстриженным хвостом и прядая, как показалось буддисту (одна ли была бутылочка?) ушами, он остановился, скосив на старого приятеля желтый глаз. За ним выросли четыре молодца, держа большую картину, завернутую в простыню, на которой чернел штамп «Центральные бани».
– Вот, – заржал Грызунов. – Вот! Несу великую вещь заказчику из австрийского посольства. Хочешь полюбоваться последним творением гениального мастера?
– Не зарекайся, – сказал буддист, поправляя очки на красном от крепленого носу. – Обещаешь только, что последнее.
Грызунов сорвал с подрамника простыню.
– Это что, Рейхстаг в углу? – спросил Золотарев.
– Узнал, похоже? Молодец! Это, старичок, австро-венгерские войска под руководством эрцгерцога Фердинанда входят в поверженный Берлин.
– Когда?
– В тридцать девятом году… – И Грызунов с квадригой зацокал в сторону Староконюшенного переулка.
Буддист проводил взглядом удаляющуюся группу, перекрестился и, обдумывая эскиз декораций к «Трем сестрам», добрел по Арбату до Спасопесковского переулка, где, сев на скамейке в скверике спиной к резиденции американского посла, задремал на солнышке. Разбудили его конский топот и ржание. Открыв глаза, он увидел перед собой художника-«протокциониста».
– Тебе повезло, старичок! Ты увидишь мою последнюю вещь.
– Я видел уже, – заерзал буддист.
– То была предпоследняя. Только что я написал для американского посла картину «Пёрл-Харбор» про главную победу США на тихоокеанском театре.
Мо́лодцы сбросили простыню, и взгляду предстало море, усеянное обломками японских самолетов, американские корабли, палящие из всех орудий, и два моряка – негр и белый, – прильнувших к прицелу зенитного пулемета.
– Портретист ты хороший, лица узнаваемые, – прищурился буддист. – Это ведь Бобби Фишер и Анжела Дэвис? Глаза великоваты…
Но Грызунов уже скрылся в воротах посольского особняка.
Буддист протер очки и, подумав: «Одаренный ведь человек… уж лучше бы Мохаммед Али, мужик все же», – направился в винный отдел магазина «Диета».
– Одну «Прибрежного», барышня!
Намереваясь выпить свой портвейн в ресторане Дома архитекторов, он отправился в сторону бывшей Собачьей площадки, как вдруг почти с ужасом услышал конский топот и восторженное ржание:
– В Кремль! Меня позвали в Кремль. Они признали старика Грызунова! Я создам им шедевр. Они создадут мне музей! Сам Михаил Андре…
Не раздумывая, буддист заскочил в случайный подъезд и позвонил в первую попавшуюся квартиру. Ему открыла незнакомая женщина лет сорока, у которой Золотарев прожил счастливо месяца три, в общих чертах обдумав макет и костюмы к «Трем сестрам», пока Грызунов работал над заказом Суслова.
«Протокционист» Грызунов у Суслова ничего не попросил, разве что карандаш на память. «Глуп, но честен, – подумал Михаил Андреевич, – но если он заставил так подумать, то не так уж глуп».
– Предлагаю вам отобразить, Сидор Артемович. В образах.
– Задача понятна. Старик Грызунов не то изображал-отражал.
– А теперь надо – то!
– Стена для картины большая нужна, к ней музей, краски, само собой, лес, мануфактура, холст, масло голландское, мастерская новая…
– Масло будет наше, вологодское.
«Напишу им заказную картину, – думал Грызунов, – зато потом – свобода! Вольная живопись. Чистое искусство: хоть в концептуалисты, как Кабаков, хоть в вольную живопись, как Нестерова, в православную. Буду святых писать. Только выноси!»
Еще не просох ремонт в большом особняке на Волхонке, а первый вариант полотна величиной со штрафную футбольную площадку был готов.