За ними – политические тяжеловозы средней дистанции, рулилы неестественными монополиями, дрессированные олигархи и самонаводящиеся руководители следственных органов, кривоватые от вранья обитатели Думы и этого, как его, Федеративного Совета. Дальше – верные власти силовики с оттопыренными от камней пазухами, судейские с повязкой на глазах и телефонной гарнитурой в обоих ушах; ручные, вполне узнаваемые деятели культуры и искусства и – на отшибе – небольшая стайка все еще диких.
Покрытые академическими мантиями (вместо попон) гуингмы с пустыми мешками на седых мордах (для кормления) понуро тащили повозки со знаниями, искательно поглядывая на взявших их в кольцо переодетых в вольтеры фельдфебелей-йеху с полными ведрами овса.
Стадо юных жеребят под седлами, с клеймом «Ваши», частью в шорах, частью с наушниками и айфонами, с логотипами центральных телеканалов на экранах, эскортировало танк, изготовленный на Уралвагонзаводе. Из башни торчал нефтемаршал Сечин с обнаженным мечом в правой руке. Танк тащил колесную платформу с клеткой, в которой сидел Ходорковский.
– Меч коротковат, – сказал Золотарев, отхлебнув из бутылки. – И сюжет похож на «Пугачева» Тани Назаренко.
Грызунов махнул рукой – неважно. Смотри, мол, дальше.
В зеленой траве на околице брошенной серой деревни беззаботно резвились молодые неоседланные коньки и кобылки. Некоторые в зубах держали биометрические загранпаспорта нового образца.
В пыли за обочиной под сенью нефтяных вышек, торчащих из нового здания Мариинского театра с надписью «Sochi 2014» на фасаде, брела почти неразличимая (разве что Навальный угадывался) оппозиция, оглядывающая не замечающую ее массу людей (написанных весьма небрежно). У некоторых, впрочем, читались разумные озабоченные лица. Другие довольно улыбались, поднимая над головами пенсионные книжки и билеты в Анталию и Грецию. Этих было много больше.
Ближе к горизонту, на границе различимости (почти наброском), были обозначены идущие строем раскосые персонажи в конусообразных соломенных шляпах и френчах.
Вдоль дороги у бесчисленных паркоматов толпились тучи граждан, стремящихся оплатить свое место на обочине, дающее возможность никуда не идти вовсе, а лишь наблюдать и приветствовать.
По выделенной полосе в кроссовках и джинсах с компьютером и книжкой каких-то законов под мышкой в другую сторону шел современный просвещенный мир. Бодро и безразлично.
Но и на него мало кто обращал внимание.
– Ты вырос, Грызунов, – допивая крепленое винцо, сказал Золотарев. – А я все Чехова да Чехова…
– Ты трактуешь произошедшее, старичок, а я пытаюсь отразить то, что никак не состоится. Что ни день, одних замазываю, других дописываю. Пытался заказчикам угодить, а всё мимо.
– Может, и не мимо, – сказал буддист, почесывая красный нос. – И когда закончится это? – он кивнул на картину.
– Никогда! – заржал, как когда-то, Грызунов.
У Погоста трава высокая. Под деревьями – темно-серые кресты, старые могилки, поросшие земляникой, и среди них новая, с оградой, за которую бабушка Марфа Постникова отдала мужику из Березников почти всю свою пенсию – восемь рублей.
Рядом с кладбищем – две деревянные церкви. Утром, часа в четыре, на розово-голубом фоне рассветного неба – черные силуэты храмов и силуэт коня. Коня с гривой. Теперь, днем, церкви серебрятся лемехом. Кровли худые. Окна без стекол.
А в деревне песни поют. Петров день. Самое гулянье. Мы со Славой Головановым поднимаемся с травы и идем в Чикинскую. Недалеко. А там люди вышли из-за столов на улицу погулять.
Шесть женок, взявшись за руки, идут по улице и поют красиво и печально. Стало жалко себя.
Навстречу им, крепко качаясь, двигается наш вчерашний хозяин Афанасий Гусев. Мы закричали ему, но то ли он не услышал, то ли не разобрал спьяну, откуда ревут, потому что вдруг нырнул под низкую матицу ближайшей избы, откуда спустя несколько минут вышел, уже сильно удивляясь и едва удерживаясь на ногах.
Мы сели на бревна, где сидели и вчера, когда Афанасий, увидев нас, пригласил переночевать.
Задул ветер. Солнце скрылось. Собирался дождь. Из избы к нам вышли два мужика. Один широколицый, крепкий, в сапогах и пиджаке – Васька. На лице его блуждала трагическая улыбка. Второй – в синей форменной тужурке с металлическими пуговицами лесника и в кепке.
Оба были по-хорошему пьяны и дружелюбны.
Ваське было лет тридцать пять, и он, как все почти молодые мужики в Чикинской, работал на сплаве. Другой, постарше, оказался мастером сплава, и звали его примерно – Виталием. Лицо у мастера цвета пережженного красного кирпича, с маленькими, глубоко посаженными колючими и хитроватыми глазами, выцветшими до бледной голубизны и покрытыми от частых, что ли, выпивок сизой пленкой.
Мастер был говорлив.
– Кто такие, откуда?
– Из Москвы, – это Голованов, – и из Ленинграда.
– Из Ленинграда? – Мастер оживился. – В Ленинграде в войну был. Потом перешел границу и в Германию ходил. А вы, бывай, войны не видели? Молодые!.. – Мастер ухмыльнулся и посмотрел на небо. – Дождь пойдет.
Васька молчал.