Дождь вот-вот уж собрался. Северный холодный ветер гнал тучи над самыми церквями. Пинегу рябило.
– Вы еще детьми были, – не унимался мастер, – вы ни хера не воевали. – Он снисходительно покачал головой.
Васька молчал.
– А вот я, б…ь, в Германии как вот здесь ходил. – Мастер поднял голову, и крупная дождевая капля потекла по щеке и застряла в морщине. – Дождь х…в, – укоризненно заметил мастер.
Васька, глядевший с неподдельным интересом на мои фотоаппараты, вдруг отвлекся от занятия и повернул голову:
– Я в Германии был. Когда там забастовка произошла.
– Помню, – сказал Слава, – в пятьдесят третьем году. Только Сталин умер.
– Да-да. Вот, точно, в пятьдесят третьем. Я еще служил. Вот, точно!
Мастер томился, разговор уходил от него. Он терял контроль над беседой, и это его не устраивало. Он пережидал момент, чтобы вступить. Но Васька разошелся.
– Гречку знаешь?
– Слышал.
– Так он командовал оккупационными войсками, а я у него шофером был.
Мастер закрыл глаза, повернув голову, открыл их и уткнулся взглядом в Ваську.
– Врешь!
– Не вру!
– Ат врешь ты, Васька!
– Не вру!
– Ну ты, е…т…м..! – возмутился мастер. – Ты шофером у Гречки был?
– Был!
– Врешь. Шофер хренов! Да у него шофер не меньше полковника…
– Был! – настаивал Васька. – Был шофером и в Германии служил.
– В Германии служил, знаю, а вот что у Гречки был – врешь!
– Не вру!
– Предъяви права!
Дождь уже лил вовсю. Бабы и дети попрятались в избы. На улице только пес бегал, лаял на тучи, да нас четверо на бревнах.
– Ребята, где тут от дождя спрятаться?
Сплавщики не обратили внимания на вопрос. Спор увлек их всерьез.
– Предъяви права! – уже кричал мастер.
– А вот тебе х..! Не имею права, – парировал Васька.
– Нет, ты предъяви права! – настаивал мастер.
Васька поднялся с бревен, стал напротив него и, взяв за рукав, проговорил:
– Ни-ко-гда! Вот ребятам, поедем на ту сторону, за реку, покажу, а тебе – вот! – Он свернул кукиш.
– Вот ты и врешь, шофер х…в. Ты все равно покажи. Я тебе врать не дам. Не отстану!
– Ты милиционер? Ты – милиционер?
Васька заулыбался. По виду его уже можно было заметить, что он сам несколько сомневается, что был шофером у Гречко, но сдаваться не собирался.
– Не милиционер, а ты зачем людей путаешь? У Гречки шофер кто был? Полковник. А ты кто?
– Старшина.
– Вот! Х…ю тут городишь, а сам ни х…я не понимаешь. Х…в враль!
Дождь лил как из ушата. Мы стояли, прижавшись спинами к поленнице, сложенной у амбара, и дрожали от холода. Надо бы как-то повернуть разговор, чтобы укрыться.
– Ребята, хорошо бы в дом. Переждать…
Но ребята были увлечены спором. Мастер продолжал:
– Так у кого ты служил шофером?
– У Гречки.
– Вот ведь врет, паскуда! А кто был Гречко?
– Да я знаю: командующий оккупационными войсками.
– Ну! И ты у него шофер, Васька?
– Был! – Васька с усталости, что ли, закрыл глаза.
– А-а! Был! Ну вот ты и врешь. Старшина ты, а у него, е…т…м…, полковник.
Мы все промокли до нитки.
– Пошли, мужики, пошли!
– Ты вот мне в глаза смотри. Чего воротишь? Смотри людям! Да ты хоть раз видел-то Гречку?
– Видел, – сказал Васька и замолчал. Но с места не двигался.
Мастер махнул рукой на него и повернулся к нам:
– Меня х… переспоришь!
Глаза у него, как у голубя, совсем покрылись пленкой. Нос заострился, а в уголках рта закипела пена. Он чувствовал себя победителем и готовился дожать оппонента.
Не уловив момента, я примирительным тоном, желая закончить спор, сказал:
– Да ладно вам. Может, и был он шофером. У Гречко было много машин.
Васька встрепенулся и кивнул головой:
– Вот, верно говорит. Был я шофером.
Мастер посмотрел на него длинным недобрым взглядом, ухмыльнулся и, словно вынося приговор, четко произнес:
– Да ты, Васька, х…ват!
– Не х…ват, а правда, – ответил печально Васька и, уклоняясь от дальнейшей дискуссии, пошел под дождем по улице, ведущей к Погосту.
Мастер повернулся к нам и гордо заметил:
– Ему меня никогда не переспорить. Ни ему, никому… Х…ват! Пошли!
И мы пошли к дому Гусевых.
В избе гуляли. Женщин не было, если не считать хозяйку Ольгу, которая, разгребая мат, подносила тарелки и миски с шаньгами, соленой рыбой, грибами и уносила объедки. Здесь, на половине Ивана, брата нашего знакомца Афанасия, сплавщики праздновали Петров день.
«Караванка» – судно и бригада при ней, которая с начала лета чистит берега Пинеги от бревен, застрявших после молевого сплава, – всякий раз к Петрову дню задерживается у Погоста, чтобы в деревне Чиканской справить светлый день. Это у сплавщиков как бы поясница летней работы.
С большой водой начинают они свой путь в верховьях, стаскивая к фарватеру вынесенные на отмели, на пологие берега, на косы бревна, и так, двигаясь вниз по реке, подгоняют лес к многокилометровой запани в устье Пинеги.
Запань – главное место на сплаве. Это ворота, которые не дают бревнам уйти в море. Выдерживать она должна огромное давление многометровой толщи бревен. Должна-то должна. Но что ни год – по весне ли или по осени – запань срывает, и лес уплывает. Что-то поймают, а что-то и нет.