Не знаю, в дверь или в окно он вышел из большой игры, но он устал быть одиноким и не понимаемым в командах. Может быть, Дато, инакомыслящий на поле футболист, чьей внешней артистической стороной жизни любовались зрители, искал понятную лишь ему гармонию в этом шаге через барьер?..
Спустя несколько лет после того, как он покинул футбол, я упросил его приехать на стадион и выйти на поле. Просто выйти. По газону носились два очаровательных сына – Леван и Никуша, а Кипиани стоял на лицевой кромке и не решался сделать шаг. Дети убежали на трибуну. На огромном стадионе никого не было. Солнце нарисовало кривую границу тени на траве. И он, сутулясь, пошел к центру поля. Не доходя до края света, Дато остановился и оглянулся. В этот момент он был совершенен. Один на пустом стадионе. Не одинокий, но уединенный. Потом он пересек поле и скрылся в темном тоннеле. Ушел. Без замены. И без команды.
Ночью меня разбудил звонок телевизионного редактора:
– Вашу кассету арестовали органы!
Ах, эти органы! Мы-то расслабились, решили: перестройка, Горбачев с народом как беспартийный разговаривает. Настороженность начала исчезать. Пока партия с КГБ отвернулись от прилавка, мы воровали кой-какие крошки свободной жизни. Чего там! Можно немного, если совесть есть. И страх стал медленно превращаться в испуг. А испуг – это на время.
– В старые бы времена… Вы нас так подвели и ваш Федоров…
– Там же на кассете романсы.
– Да, за такие романсы!..
Ночью редактор принес в аудиостудию кассету, записанную за столом во дворе питерской Капеллы, где у трубочного мастера восьмидесятилетнего Алексея Борисовича Федорова и его жены Нины Сергеевны была квартира на первом этаже. В иной вечер Алексей Борисович брал гитару, которой владел профессионально, и профессионально пел романсы с той интонацией и артикуляцией начала прошлого века, с которой никто, кроме Федорова, даже тот, кто их помнил, петь уже не умел.
И тут танчик. Такой веселенький шансон времен Первой мировой. А чего, на легкую войну шли. Интеллигенция, писатели, культурные люди поддерживали кампанию. Война, знаете ли, укрепляет дух. Кончилось это скверно, как помнится, – переворотом, расстрелами этой самой интеллигенции, массовой гибелью от голодомора, братоубийственной гражданской, наконец ленинско-сталинским геноцидом против собственного народа. Ужасом закончился этот шансончик.
Но во все времена:
Ах, как он пел!
На кухне маленькой неудобной квартирки мы садились за стол, накрытый красавицей (в прошлом) Ниной Сергеевной, отбывшей свой срок в политических лагерях на Колыме, а потом еще на десять пораженной в правах (каково словосочетание!).
Алексей Борисович брал «старину семиструнную», но (!) прежде, разумеется, выпивали по маленькой и беседовали. Ах, что за прелесть были эти беседы на федоровской кухне!
– Не любил я этого Сталина. Вон Нинка сколько из-за него отмучилась, но хоть живая. Я так и сказал одному типу в пирожковой на Невском. Он искал во мне сочувствия к этому бандиту. Сказать-то сказал, да, знаешь, оглянулся от старого страха. А это ведь тоже он.
– А трубки ему делали?
– Он трубочник был херовый. Держал трубку как символ власти. Скипетр и держава в сухой руке. При нем больше никто трубку курить не осмеливался. И набивал он ее папиросным табаком. Понимаешь?.. Партийцы попросили меня сделать три трубки к семидесятилетию Сталина. В подарок. Бриар (корень древовидного вереска. –
Мой студенческий друг, замечательно образованный Витя Правдюк (впоследствии – известный телеведущий, журналист и писатель) затевал с дедом литературные споры, которые почти всегда заканчивались тем, что Алексей Борисович доставал тоненькую книжку в бумажном переплете, изданную в начале двадцатых годов прошлого столетия. Это были любимые им «Несвоевременные мысли» Горького, которые Федоров из конспиративных соображений обернул в плотную розовую бумагу и крупно черной тушью написал заголовок: «Д.С.Мережковский “Грядущий хам”».