Слово «сушняк» с русского я перевести никак не мог (хотя полагал, что остальное парижане поняли из моей пантомимы). Да если по чести, то и финал истории я бы не осилил, не приди после спектакля Сергей Юрьевич Юрский с женой Натальей Максимовной Теняковой. Вкратце пересказав Сереже – блестящему знатоку языка Мольера и др. (у него даже есть поэтическая программа на французском) – содержание предыдущих событий, я попросил его сообщить актерам, что нужды волноваться за судьбу Васильича нет. Он живой пришел сам домой, лег на диван вздремнуть, а жена, воспользовавшись случаем, окутала его полиэтиленовой пленкой и, выдвинув на середину комнаты, взялась белить потолки, поскольку, как и две предыдущие его жены, была маляром.
– Не люблю я их. Хотят новой жизни, а все заканчивается ремонтом квартиры, – говорил мне Васильич, которому в качестве водки нравилась любая водка, а из закусок он предпочитал копченого прямо на нашей недостроенной кухне карпа, которого я покупал у знакомых продавщиц в рыбном магазине.
Разумеется, Васильича радовал и результат, но по-настоящему занимал процесс. Это роднило его с китайскими философами и их последователями, которые тоже любили карпов и даже вывели из них золотых рыбок, исключительно красивых на вид. Наш же, отечественный карп был способен и на вкус. Эксклюзивные качества этой рыбы проявились в процессе экспериментального копчения ее на дубовой стружке в коптильне, изготовленной на авиационном заводе Антонова из крылатого металла повышенной теплопроводности. Обнаружив, что дуб не противоречит карпу, Васильич в мое отсутствие извел на стружку весь кухонный паркет, объяснив мне, что линолеум даже практичнее.
Стружку он упаковал в два крафт-мешка, один из которых, для документальности рассказа, был немедленно предъявлен звездам французского и звездам русского театра. Они высоко оценили работу Васильича и, дружно выпив за романтического столяра, стали хорошо петь и разговаривать.
Светало.
Над Давидом Львовичем Боровским постоянно летал Гений. Он садился ему на плечо, устраивался на кончике карандаша или поселялся в его макетах, равных которым не было в театральном мире. Он болел с ним за киевское «Динамо», посещал его мысли и слетал с языка в неспешных беседах с друзьями и сыном Сашей, к которому Гений тоже проявлял интерес. Иногда он кружил над землей, и, набравшись впечатлений и образов, спешил вернуться домой – к Дэвику, у которого нашел комфортное и чистое место пребывания. (Дэвиком я называю Боровского по праву детской еще дружбы и, знаете ли, любви, которую испытывал к нему всю жизнь. Мы познакомились в послевоенном Киеве во дворе Театра Русской драмы, где он начинал свой путь к вершинам мировой сценографии. Он был на пять лет старше и намного талантливее нас, чего ни он, ни мы не понимали, когда наблюдали, как взрослый для нас пятнадцатилетий парень красил в цеху Театра задники декораций, весело пререкаясь с красноносым столяром по фамилии Смоляр.)
«Дай мазнуть!» – просили мы. Он мягко, по-особенному иронично улыбался и протягивал огромную кисть.
Дэвик был очень хорошим. Поверьте. Ну о ком честно и так просто можно написать? Только об очень хорошем человеке.
С ним почитали за удачу работать все выдающиеся наши режиссеры, а легендарная Таганка без Боровского была бы невозможна. Он был бескомпромиссен и скромен до абсурда. И во время абсурда тоже был скромен. И после.
(Тут, пожалуй, я хватил: до этого «после» мы еще не дожили.)
Гений Отара Давидовича Иоселиани тоже не прост и не покладист. Он самостоятелен, любит обособленно опрокинуть рюмочку где-нибудь на стороне, а потом вернуться к нему и удивить мир немногословной кинематографической картиной нашей жизни, так же не похожей на настоящую, как та реальная, что нас окружает.
– Отар, – сказал я с вызовом, – за два дня в Париже мне так и не удалось посмотреть Эйфелеву башню.
– Мамуля, ничего страшного. Это какая-то пошлость – смотреть на эту конструкцию. Мы пойдем в город, и я тебе покажу типично парижскую улицу.
По типично парижской улице мы прошли два квартала.
– Теперь мы выпьем еще по одному кальва в баре у стойки, и у тебя будет полное представление о парижской жизни.
– Отар, – сказал я утром, как мне показалось, решительно, – я хочу сходить в театр.
Он внимательно посмотрел на меня, стараясь понять, что́ я имею в виду.
– В «Комеди Франсез» Боровский оформляет спектакль «Месяц в деревне», который ставит Андрей Смирнов, а костюмы рисовал Борис Заборов.
– Давид – это аргумент. Идем!
Боровский был в пиджаке. Он сидел в необыкновенной красоты зрительном зале и смотрел, как ставят свет. Декорации были реалистичны, но в некоторых местах словно не закончены. Открытые участки деревянных конструкций проявляли достоверность условности.
– Пойдем к Вольтеру.
Он подвел меня к саркастическому мраморному старцу, сидящему в кресле.
– Это оригинал. В Эрмитаже – тоже оригинал. Гудон сделал две почти одинаковые скульптуры. Но эту раньше.