Звук века определили те, кто создал его и унес тайну его извлечения: Тосканини, Шаляпин, Рихтер, Хейфиц, Фитцджеральд, Карузо, Караян, Рахманинов, Казальс, Армстронг, Горовиц, Скотт Джоплин, Каллас…
Сэр Иегуди Менухин останется чистым и прекрасным звуком прожитого времени.
Зараженная враждебностью и недоверием к остальному миру, страна наша была огорожена глухой полупроницаемой мембраной. Туда, среди прочих, скверных большей частью, еще кое-как доходили и благородные волны: Большой балет, ансамбли Моисеева, Сухишвили – Рамишвили, “Березка”… Оттуда – лишь иногда, случаем.
Свободный, но пугливый звук стал просачиваться в пролом идеологической стены лишь во второй половине двадцатого столетия. Но поздно: многие поколения выросли и огрубели без прямого общения с живым мировым искусством.
Вот и Менухин… Мы не столько знали его, сколько о нем, что он есть. Тому подтверждение – пластинки, записи, слухи.
Не всякий раз увидишь музыкального бога (может, и не увидишь никогда), но очень важно знать, что он существует.
…Я пытался всмотреться в него, чтобы отыскать признаки величия или, на худой конец, исключительности, и решительно ничего не находил. Небольшого роста, сухонький, живой, обаятельно позволяющий по отношению к себе иронию Спивакова и столь незлобиво иронизирующий по его поводу.
Меня он легко отличал от оборудования репетиционного зала в Страсбурге и временами бросал быстрый, веселый взгляд – успел снять? Молодец. Я часто не успевал. Засматривался. Там внутри читалась гармоничная бездна (можно так сказать?) знаний, мастерства, глубоких чувств, благородства, ума и… тишины.
Как это? Почему?
Не знаю. Но видел.
Он отличался… и всё. Меня охватило не восхищение, не уважение к его возможностям и свершениям. Но восторг! Он витал и на репетиции, и в концерте, когда он дирижировал оркестром “Виртуозы Москвы”, и был прекрасен после, когда оба солиста, нарушив чопорный регламент, обнимали Маэстро прямо перед восторженными зрителями…
Было».
Спустя два года Спиваков пригласил меня с выставкой «Люди» на свой традиционный фестиваль в небольшой французский городок Кольмар. За не полных пока три десятилетия там побывал, наверное, весь музыкальный свет современности. А в девяносто втором году фестиваль был молод, Евгений Кисин – юн, Владимир Крайнев – зрел и здоров, а Спиваков талантом и радушием не уступал сегодняшнему.
На открытие выставки он пришел с квартетом и, хотя у него доставало дел, сыграл небольшой концерт на радость пришедшим посмотреть карточки и почитать тексты. В этот раз все работы были напечатаны в Москве в двух экземплярах: поменьше – 40х27 см и покрупнее – 60х40. Размер зала требовал камерности, а большие фотографии я упаковал в плотный красный конверт из-под хорошей венгерской фотобумаги «Forte», чтобы забрать с собой в Москву. (Не выбрасывайте из головы этот конверт, если собираетесь дочитать текст до конца.)
После открытия мы славно посидели, и в ночи с другим блистательным Володей – пианистом Крайневым – громко спели на центральной площади сонного городка весь репертуар песен, первый куплет которых знали наизусть. Утром благодарные слушатели из разных гостиниц подсказали нам остальные куплеты, и мы взялись было готовиться к вечернему выступлению по расширенной программе, но жена Крайнева – не сравнимая ни с кем Таня Тарасова – тоном своего отца, великого хоккейного тренера, удалила нас с площадки до конца игры, и остаток кольмаровского срока мы делали вид, что отсиживаемся на скамейке штрафников, а Таня делала вид, что нам верит.
Фестиваль закончился, выставка осталась, а я через Париж отправился домой, прихватив красный картонный конверт с большими фотографиями. (Не забываем про этот конверт.)
Я ожидал самолет на Москву в аэропорту Бурже, когда позвонил Спиваков и сказал:
– Меняй билет, садись в поезд и езжай в город. Встречаемся в пять часов у дворца д’Орсе. Там мы с пианистом Мишей Рудем будем играть на вечере, куда соберется вся парижская элита… Да, захвати свой красный конверт. (О!)
Пока Спиваков с Рудем репетировали в очаровательном белом зале с белыми стульями, я, прислонив конверт к стене, бродил по дворцу, увешанному шпалерно работами старых мастеров в тяжелых золоченых рамах. И спрашивал себя: где это я брожу один-одинешенек? В Лувре, Пинакотеке, Эрмитаже, Лондонской Национальной галерее?.. Пространства были огромны, и слабый свет в них проникал сквозь окна, добавляя мне ощущение чужеродности и неуместности.
Из-за прикрытой двери тихо звучали скрипка и рояль, и я старался не терять их из слуха, чтобы не оборвать нить, связывающую с реальностью.
И тут появилась женщина.
Она возникла из сумрака в коротком приталенном черно-белой ряби пиджаке, темной юбке и со светлой головой. Когда она приблизилась, стало возможным разглядеть ее сдержанную привлекательность, хорошую фигуру, седую голову, почти полное отсутствие косметики и прекрасную доброжелательную улыбку, адресованную мне.