На пороге стояли две актерки, знакомые Венгерову, Лифшицу и Харитонову еще по театру МГУ «Наш дом».
– Что грустите, мальчики? – жизнерадостно спросила та, что была сильно крупнее подруги, помахивая бутылкой «Столичной».
– Женя! – нервно сказал Голованов Харитонову. – Водку – в холодильник, их – в комнату. И на ключ!.. Ну? – обратился он ко мне, не понижая регистра.
– Молчат.
– В Америку звонят, советуются с коллегами из ЦРУ, – предположил Венгеров. – Ох, что завтра будет делаться на биржах. Может, уже началось.
Все с интересом посмотрели на Юлика. В это время трубка ожила.
– Мы связались с Америкой…
– О!
– …президент спит.
– Только не надо делать из нас идиотов! – высоким голосом закричал Голованов. – Между Москвой и Вашингтоном семь часов разницы. Здесь двенадцать ночи, значит, там еще рабочий день… Хорошо, пусть соединят с вице-президентом! С госсекретарем!
– Все спят! – ответил телефон. – У них был трудный день, ребята. Все устали. Вы тоже ложитесь. Утром позвоните.
И гудки…
– Да они в сговоре. Так мы не кончим войну, – махнул рукой Голованов, и все потянулись в комнату.
– Ну-у, и с кем вы так долго болтали? – игриво поинтересовались дамы. – А мы хотим чаю. Где у вас десерт?
Венгеров взял гитару и вопросительно посмотрел на хозяина. Где-то он уже слышал это слово, но что оно означало, убей бог, вспомнить не мог. Юра задумчиво смотрел в окно на Чистые пруды.
– В холодильнике, – вспомнил Голованов.
Под гитарную версию бессмертной токкаты и фуги Баха, на которую Венгеров положил слова «То ли рыбку съесть…», десерт был вынут из холодильника, разлит по стаканам и постепенно выпит.
– Не дали спасти мир, – пробормотал Голованов, последним вторгшийся в мое засыпающее сознание.
Зато я проснулся раньше других. Дамы ушли, а команда «Авроры», сморенная борьбой со спецслужбами, но не покинувшая своих постов за столом, спала в разнообразных позах, напоминая полотно Кукрыниксов под названием «Конец», рождая, впрочем, воспоминания приятные. Жажда погнала меня в общую кухню, где на одном из шести столов была обнаружена початая бутылка «Можайского» молока. Спасая организм, я выпил молоко и вернулся в комнату, чтобы поставить хозяина в известность о проступке.
– Ты меня убил, – сказал Юра, проснувшись. – После звонка Никсону недружественная соседка увидит, что выпили ее молоко, и я – бомж!
Опечаленный неудачными переговорами с президентом и неловкой историей с «Можайским», я отправился в коридор, чтобы обуться и уйти домой, но, зашнуровывая ботинки, увидел в ящике для обуви небольшой, словно припрятанный на утро, пузырек с молоком. Странные нравы в этой квартире, подумал я и, желая отвести удар от Юры, вылил это молоко на кухне в выпитую мной пустую бутылку, тем самым исчерпав инцидент.
Через две недели, вернувшись из командировки на Чукотку, я встретил Ярослава Кирилловича Голованова в коридоре редакции:
– Ну ты молодец!
– Да я что – комиссар Белышев, главное – команда «Авроры». А идея-то была твоя.
– Положим, к тому, чтоб влить аппретуру «Сочи» для чистки белой парусиновой обуви в бутылку из-под молока, старик Голованов никакого отношения не имеет.
– И что? – похолодел я.
– Отравление на фоне звонка в Америку. «Скорая помощь». Героические врачи, несмотря на твои усилия, спасают жизнь соседке.
– А Юра?
– Лифчик съехал в тот же день. Зашел к знакомой девушке. Задержался. И теперь женится. Мы приглашены… – сказал Голованов. – Все-таки одно доброе дело сделали. Хотя… кто знает? – и задумался о чем-то своем.
Голованов бывал женат. Три раза.
Он варил себе, как умел, и хвастался, что, мол, его борщ напоминает тот, который ел в Киеве у моей мамы. Кажется, у него была плохая память на вкус. В Москву он приезжал по делам: сдать материал, прочитать гранки, озвучить телефильм, снятый по его сценарию, и изредка в гости. А у себя на писательской даче ждал всегда и встречал радушно.
– Ну что, Юрий, не съездить ли нам в переделкинский магазин? Я видел там следы замороженных осетровых голов. Саму рыбу, видимо, съели в Москве уважаемые люди.
На полу чистенькой кухни, украшенной белыми с красным занавесками, оставшимися от второй жены, мы расстелили газету, в которой работала третья, и, положив на первую полосу пару твердости булыжника короткорылых голов, взялись за топор. Головы прыгали по кухне, оставляя жирные следы и отделываясь от нас легкими ссадинами, хотя нужны были серьезные увечья, поскольку целиком они в кастрюлю не лезли. Победа была одержана на улице, куда мы переместили боевые действия. Собрав на морозном снегу останки осетров, мы сварили уху, вкуснее которой, как нам казалось, не ели и на которую Слава еще не раз приглашал своих переделкинских друзей – писателей Юрия Давыдова и Михаила Рощина. Кухню и крыльцо он вымыл сам и утром сидел в своем кабинетике на застекленной веранде второго этажа.
Он и прежде проводил много времени за письменным столом, не боясь одиночества, потому что его не знал. Если столько людей находят интересным общение со мной, почему бы мне не побыть наедине с этим парнем?