Взяв портфель-кровать, я попрощался и отправился на Белорусский вокзал, где на втором этаже, у комнаты военного коменданта, была широкая, без перильцев, скамья и куда никогда не забредала милиция. Я лежал на ней и думал, что Кириллычу и вправду тяжело, что он без остановки пашет в «конторе», что издатели-сволочи тянут зря, потому что его книги действительно хороши, что ему много надо успеть, что его выматывает эта кутерьма со сценарием и кооперативом, и вообще…
Поднялась по лестнице и села на соседнюю скамейку пожилая женщина в кримпленовом пальто с фибровым чемоданом и авоськой апельсинов, на каждом из которых был черный бумажный ромбик с надписью «Maroc».
Жалко Славу, думал я, и дома у него разладилось… И кого-то в Марокко, без конца наклеивающего ромбики на каждый апельсин (господи, сколько же их!), тоже жалко.
В семь утра пришла уборщица, и я, вытащив из-под головы портфель, отправился в редакцию, располагавшуюся недалеко – на улице Правды.
Та старая «Комсомолка» (не путать с сегодняшним желтым листком) была для меня буквально домом. Там было все – стол, стул, диван, кабинка в фотолаборатории, ящик с негативами, пузырек c чернилами Parker и такая же ручка, там были мои друзья и подруги, любимое дело и атмосфера товарищества, радости, преодолимых неудач, успеха (если он случался). Там было переживание реальной жизни и ожидание продолжения ее. Зубная щетка там была, бритва, полотенце, постельное белье – то, что нужно человеку, если он счастлив.
В этом состоянии, часов в восемь утра выйдя из нашей с Олегом Жаданом (блестящим и ироничным журналистом) комнаты в длинный коридор шестого этажа с целью достичь (pardon) туалета, я столкнулся с Ярославом Кирилловичем, который принес рукописный текст (не для газеты, как я понял, иначе – зачем в такую рань) в машинописное бюро, где его ждала машинистка Тамара, которая, печатая без ошибок (что для нас с Головановым было существенно), могла одновременно не только вести отвлеченные беседы с другими машинистками, но и вязать свитера английской резинкой.
Остановившись на подступах к машбюро, мы – один в майке с короткими, не по сезону, рукавами, с пастой, зубной щеткой и казенным, мне кажется, полотенцем, другой в элегантной куртке – продолжили вчерашнюю беседу, как вдруг в дальнем конце коридора увидели приближающуюся к нам небольшую толпу мужчин, одетых в строгие костюмы и белые рубашки с галстуками.
Впереди, несколько оторвавшись от пелатона, двигался главный редактор Борис Дмитриевич Панкин. За ним все секретари ЦК ВЛКСМ. (Как потом мы узнали, высшее руководство советской молодежи направлялось на встречу с главным редактором «Правды», секретарем, если я не путаю, ЦК КПСС Зимяниным, чей кабинет был двумя этажами ниже.)
Проходя мимо, Панкин испепелил нас тяжелым взглядом и не поздоровался, хотя наверняка мы были ему знакомы. Ну, по крайней мере, член редколлегии Голованов, да и меня он не раз хотел выгнать за ошибки.
– Ба! – весело закричал Кириллыч. – А это кто же пожаловал к нам в гости в столь ранний час?!
– Здравствуйте, Слава! – из хвоста процессии выделился первый секретарь Евгений Тяжельников и пожал руку сначала Голованову, потом мне с вафельным полотенцем через плечо. Группа моментально изменила конфигурацию: те, кто проскочил нас, вернулись назад и в полном соответствии с главенством должностей по порядку стали пожимать руки – второй секретарь, секретарь по пропаганде, по рабочей молодежи, студентам и так далее… Процедура напоминала пародию на встречу главы иностранного государства на аэродроме.
Панкин стоял в стороне и как то чрезвычайно по-доброму смотрел на все это, играя желваками.
– Сматывайся-ка поскорей в командировку от греха, – посоветовал мне Слава. – Кажется, главный редактор не рад встрече с нами.
– А вы говорили, что в газете никого еще нет, – сказал Тяжельников Панкину и показал на нас. – Смотрите, раннее утро, а работают люди!
После третьего брака он стал закоренелым холостяком.
Поездка в США, где без языка, в безвестности и бездеятельности он просидел несколько месяцев бебиситтером любимой, правда, дочери, была не просто бессмысленной, но драматичной для него. Он – Ярослав Кириллович Голованов – один из самых серьезных, любимых и читаемых в стране журналистов, ярчайшая звезда на моей памяти, в прекрасном деятельном возрасте, злясь на себя, ходил с коляской, пока жена стажировалась в американской газете.
Слава ни с кем не соревновался в профессии. Незачем. Никто не мог посягнуть на его главное завоевание в журналистике – быть Головановым. Он никогда не готовился к соперничеству, потому что не чувствовал его. Он возделывал свой сад и, снимая урожай, любовался плодами, на которые не прекращался спрос. Состязательный момент, возникший в семье, он поначалу не заметил (впрочем, может, поначалу его и не было, пишу я осторожно), а когда он стал очевиден, удивился: «Только Ольга (дочь. –