– Слава! Ты что, совсем сошел с ума?! – сказала она и открыла глаза. Увидев вместо милого и в это время суток бородатого лица мужа неизвестно откуда взявшуюся в аэропортовской квартире собачью морду, женщина в ужасе закричала. Пришедший на крик Ярослав Кириллович успокоил ее:
– Со мной все в порядке, спи!
Суть эпизода, впрочем, в том, что утром гаишник лежал под машиной Голованова и переставлял хорошую рулевую тягу со своей (государственной, разумеется) «Волги» на Славину. Бесплатно. Больше они не встречались ни разу.
Как-то перед Новым годом, праздновать который весело и с выдумкой (без телевизора) было им принято, позвонил один из героев нечерноземных очерков – директор свиноводческого хозяйства из Ярославской области – и сказал, что хочет подарить Голованову поросенка к праздничному столу.
– Вот уж нет! А давайте я его куплю, – и мы вдвоем отправились по заметенным снегом дорогам километров за двести пятьдесят от Москвы. Пока Слава общался с руководством и оплачивал покупку по щадящей сдаточной цене – один рубль пятьдесят копеек за килограмм, я остался на ферме беседовать с тружениками пятачка. Двое симпатичных и в меру трезвых мужиков предложили мне скоротать время.
– А заесть чем? – спросил я.
– Теперь-то найдем, – они выложили на стол хлеб, лук и сало. – Вот раньше…
Время было строгое, но самогон никогда не исчезал. Закуски недоставало. Из дому ее не натащишься, когда семья впроголодь, а свиньи все на строгом партийном учете. Недосчитаешься одной, пойдешь в тюрьму. А на сухую – какая выпивка? И вот они придумали отрезать живым хрюшкам уши с соблюдением медицинских правил. Один сапожным ножом, вымытым для стерильности в перваче, производил ампутацию, другой замазывал голову зеленкой. Свиньи диким визгом выражали сомнение в гуманности метода, но на следующий день забывали неприятности и весело хрюкали дальше. Так на жареных свиных ушах они продержались всю зиму, а весной из района приехали начальники принимать стадо у передовиков, которые не потеряли ни одного животного. Ну, они все это стадо и выгнали на улицу. Комиссия потеряла дар речи. По фигуре свинья свиньей, а на лицо страшнее гоголевских чертей.
– Это чтоб они не отвлекались на разговоры и лучше нагуливали вес, – быстро, пока облако мата не покрыло Среднерусскую возвышенность, объяснили рационализаторы.
Мой пересказ истории развеселил Голованова.
– Либо сам придумал, либо они тебе наврали, – сказал он, когда, упрятав покупку в багажник, мы выехали на дорогу в Москву.
– Я им верю.
Проехав с километр, Слава остановился и вышел из машины. Хлопнула крышка багажника.
– А наш-то с ушами.
Потом был новогодний праздник с шарадами, стихами, переодеванием, жареным ушастым поросенком и партлото, которое придумал Слава Харечко, самый обаятельный и одаренный капитан КВН живого периода. Он наклеил на портреты членов Политбюро ватные усы, бороды и брови, нарисовал красные колпаки и нарумянил носы и предлагал угадать, кто есть кто. Многие улучшились до неузнаваемости.
С Кириллычем было интересно и радостно. Не нужно было только загружать его проблемами. У него своих доставало.
В его квартире на «Аэропорте» было тепло и вкусно. Засиделись за полночь. Он жаловался на чрезмерную нагрузку в газете, на то, что не запускают сценарий, что машина ломается и хорошо бы заменить, что издатели тянут с книгой, что командировка в Америку совпадает с отпуском, который он наметил провести на Соловках с сыновьями и со своим другом и сокурсником по Бауманскому училищу ракетчиком-лауреатом Юрой Чудецким (поехали с нами, но ты, конечно, надуешь в последний момент), что гонорары платят в один день в разных местах и приходится мотаться по городу, теряя время, что надо думать о деньгах, чтобы полностью выплатить пай в кооперативе, и что ему завтра рано надо вставать.
Настало время прощаться, хотя деваться мне, собственно говоря, было некуда. Из своего дома я ушел и перебивался ночлегами, а часто и длительным пребыванием у своих друзей: у чудесной Ани Дмитриевой и Мити Чуковского я делил комнату с их детьми Мариной и Митей; с Митей, но уже котом, – диван в квартире мхатовских актеров Олега и Нелли Герасимовых, а у невероятного жизнелюба патологоанатома Саши Талалаева, бывало, вообще жил один. Меня часто оставляли ночевать, если я засиживался в гостях, а если не засиживался, то мог провести ночь и в редакции, где в кабинете был диван, на который без подозрений можно было попасть, пока не разъехалась дежурная бригада.
У Славы на «Аэропорте» я не оставался никогда. Места не было, да и не предлагали. (А на писательской даче, в другой его жизни, ночевал не раз.)