Хотелось бы пожелать себе в будущем, 1993 году обрести идею, веру, смысл жизни, почувствовать нужность (но для кого?) своего существования».
«Какой чудесный, редкий ныне октябрь! Сухой, солнечный, веселый! Он дарит мне хорошее настроение и надежду, что все образуется: дети (Вася, Саша, Митя, Оля. –
«Нельзя доверять Юрке Росту мои похороны, потому что я рискую тогда опоздать на тот свет».
Он стал подводить итоги. Это было его право.
Я не собираюсь делать ничего подобного. Не только потому, что ни у одной жизни итогов нет и ни одна закончившаяся жизнь не является примером для жизни продолжающейся. Ярослав Кириллович Голованов – часть моей собственной судьбы (и вашей, если вы его читали и помните). Поэтому я просто рассказываю о нем. О нас.
Мне легко перелетать из нынешнего времени в прошлое. Из одного места в другое. Потому что это одно время, одно место и одно, единое действие на сцене, где занавес никогда не закрывается и где замысел Автора этой Драмы прекрасен, потому что не дает спектаклю закончиться. Меняются лишь действующие лица. И ценность исполнения своей партии нечем проверить, кроме как обратить свой взор к Драматургу и спросить Его: веришь ли, что я проживаю свою роль достоверно? – и никогда не ждать ответа.
…Продвигаясь к концу заметок о современнике Голованове, я неизбежно оказываюсь в начале нашего длинного пути. Было лето 1967 года, когда мы отправились в первое наше путешествие – на Русский Север по Пинеге-реке.
В начале июля, собрав рюкзаки, взяв фотоаппараты и подарки для бабушек, знакомых мне по прошлым диалектологическим экспедициям филфака ЛГУ, мы с Головановым отправились в Архангельск, решив жить «как народ», не пользуясь редакционными удостоверениями, предполагавшими какие-то льготы.
Переночевав в семикоечном номере гостиницы при местном стадионе и посмотрев соревнования городошников, мы в полной мере попользовались удобствами во дворе, чему способствовало чрезвычайно красное натуральное армянское вино, купленное на базаре.
Утром самолет «Ли-2» без внутренней обшивки и со скамейками вдоль борта доставил нас в районный центр – поселок Пинегу, где, оставив в хлебной лавке вещи, чтоб не таскать, мы забрели в клуб скоротать время до отхода. Нам (поскольку других зрителей не было) показали фильмы «Лжецарь» и «Небо над головой», и в десять вечера, погрузившись в небольшую плоскодонную самоходку, в двух трюмах которой были расставлены несколько выкрашенных в синий цвет скамеек и столов для пассажиров, мы отправились вверх по реке.
Под мерный стук судового дизеля я рассказывал Голованову о моей любви к Русскому Северу вообще и к Пинежью в особенности. Много раз, заколдованный сказками, плачами, легендами и рассказами о случившейся жизни, ездил я на Пинегу и возвращался, чтобы скучать по необыкновенно русскому языку, по недоступной в индустриальном мире доброте и открытости, по чести, которую старожилы блюдут обыкновенно, как здороваются, по честности, по отсутствию замков на дверях, даже когда хозяева ушли надолго, по скромному достатку и богатому духу, питаемому историей, традициями обретения вольного течения времени, культурой отношений, устной литературой, поэзией и музыкой… Я хвастался перед в высшей степени материалистическим Ярославом Кирилловичем, как своими, местными симпатичными чудесами: русалками, байничками, заманихами, лешаками, как вдруг раздался истошный крик:
– Мужики, на палубу! – огромный лысый дядька тревожно заглянул в трюм.
– Видимо, кораблекрушение, – спокойно сказал Голованов и не спеша закрутил пробку крепкого напитка «Виньяк» югославского производства.
Баржа, однако, не тонула. Наоборот. Села на мель. Взяв припасенные на палубе шесты, пассажиры стали сталкивать посудину с косы, которыми изобиловала некогда полноводная река. Молевой сплав погубил ее, изменив рельеф дна и фарватер. Семги стало мало, леса по берегам поредели, а космодром в Плесецке нет-нет да и польет леса ядовитым своим топливом…
Мы столкнули баржу и вернулись за стол, где продолжили гуманистическое выпивание и закусывание с потерявшимся в пространстве родины грузином из-под Боржоми по имени Георгий Мартыненко. В 1942 году его брат ушел на войну. Вернулся живым, определился механиком на лесосплав в Новую Лавелу, куда его зазвали однополчане, женился здесь, завел дом, детей. И никогда не возвращался в родное село Ацкури. А Георгий решил его навестить. То, что по школьной карте казалось рядом, обернулось неделей пути на перекладных. За время скитаний он съел все, что вез в подарок, потому что не мог питаться станционной едой, да и деньги истратил все. Теперь он сидел небритый, с пустой корзиной на борту нашей баржи и удивлялся.
– Большая страна, – сокрушался он. – Одни расстояния!