Часам к трем светлой ночи мы вместе с другими пассажирами, покормив Георгия и допив бутылку, решили превратить ее в объект морской (речной) почты. Записку крупным аккуратным почерком писал Голованов.
«Срочно переслать в Москву! Нашедшего эту бутылку просим сообщить по адресу: Москва А-47 ул. Правды, 24, “Комсомольская правда”, что мы пока живы и впредь готовы выполнить любое задание. Обнаружен след мастодонта. Идем по следу. Я.Голованов, Ю.Рост».
Брошенную в Пинегу бутылку найдут ребятишки и отнесут в колхоз. Там, смущенные следом неизвестного мастодонта, записку передадут в районное управление КГБ, те в областное, а область вернет ее в колхоз «Искра», на территории которого была обнаружена таинственная бутылка. И только после этого секретарь парторганизации А.Ситников отправит ее в Москву, где получатель станет нас поджидать с заготовленными добрыми словами о серьезном отношении к газете, награжденной орденом Ленина номер один, кузнице журналистских кадров… Ну, вы знаете.
Через час баржа притулилась к берегу у Погоста. Две деревянные церкви и колокольня между ними рисовали черный (в некоторых местах с прорехами) силуэт на фоне ало-лилового предрассветного неба. Дорога в Подрадье шла через большой луг с веселым разнотравьем и упиралась в брод через медлительный, словно застывший, приток Пинеги. Иногда проплывала рыба. Тогда зеркало воды выгибалось пологим движущимся холмиком, и это подчеркивало тишину.
Закатав штаны, мы перебрели на другую сторону и вошли в лес. Справа, я помнил, была могила зайца, которого нашли в лесу и похоронили деревенские ребятишки, слева поветный крест с врезанной бронзовой иконкой и чистыми белыми лоскутками и платочками, каждый из которых означал Просьбу.
Мы шли по узкой дороге, и я рассказывал Голованову, как несколько лет назад в конце глухого леса, на опушке, увидел следы лесного пожара, а в десяти шагах от гари не тронутую огнем избу. Хозяйка ее Екатерина, к которой я пришел записать на магнитофон старинный плач в исполнении ее тетки Анны Ивановны Лукиной, рассказала, что лес горел страшно и ветер гнал огонь к обреченному дому, вокруг которого наготове стояли соседи с ведрами, прекрасно понимающие, что помочь может только чудо. И оно произошло. Старая свекровь взяла икону из угла, разделась и три раза обошла нагая с иконой вокруг дома.
– И ветер стих, и дождь пошел, – сказала Екатерина, а Анна Ивановна закивала.
– Нага была старуха вовсе. Мы отвернулись все, хотя какой тут срам.
Между тем ни одной иконы в избе не было.
– Муж у меня атеист, – угадав вопрос, сказала Екатерина. – Как выпьет, все норовит порубить иконы. Она у меня на повети спрятана. Вы ведь через Карпогоры будете возвращаться? Возьмите ее и отдайте моей сестре – она там живет около почты.
Хозяйка вышла в большой крытый двор и скоро вернулась с завернутой в чистое полотенце «краснушкой». Я уложил маленькую почерневшую доску с Богоматерью в рюкзак и, возвращаясь в Питер, отдал ее сестре Екатерины, живущей в Карпогорах.
Весь рассказ я построил так, чтобы фраза «и ветер стих, и дождь пошел» пришлась на тот момент, когда мы с Головановым выйдем из лесу на гарь. Я смотрел на него, ожидая реакции. Но он молчал. Потом прикусил губу и повернул меня к дому.
Дома не было.
Груда обугленных бревен, поросших иван-чаем, возвышалась погребальным холмом.
Мы поселились в соседнем Вальтево у слепой бабушки Марфы Постниковой, потерявшей оба глаза, по ее убеждению, за то, что в девках варила кашу для красных на иконах, которые местные большевики рубили на дрова. Она рассказала, что после того, как Катерина отдала икону какому-то студенту, случился пожар, и изба сгорела дотла. Только швейную машинку успели вынести.
– Теперь они рядом живут. Миром дом ставили. Так что поделаешь.
Чувство невинной ответственности согнало нас с места, и мы пошли бродить по деревням вдоль реки, накапливая чудесных людей, собирая чудные истории и ощущая радость свободы и безопасности.
Подробности пребывания в этом человеческом заповеднике достойны отдельного описания, они могли бы составить небольшой добрый томик текста, но мы ведь о Голованове. В этом путешествии он отрастил бороду, которая ему была очень к лицу.
– Знаешь ли, Юра, твой друг выглядит, как урбанизированный сатир, – говорил великий трубочный мастер Алексей Борисович Федоров, мастеривший Кириллычу портретную трубку, которую он, по-моему, никогда и не курил.
Настала пора возвращаться. За двадцать дней мы поизносились да и поиздержались. Однако обратные билеты у нас были.
Прилетев в Архангельск теплым вечером и обнаружив, что не располагаем достаточными средствами для поселения в фешенебельном семикоечном номере на стадионе, решили заночевать на свежем воздухе, для чего в темноте нашли подходящий, как казалось, куст, под которым и расположились на ночлег.
Во сне я почувствовал себя второй женой Ярослава Кирилловича. Кто-то дружески лизнул меня в лицо и радостно лая убежал в темноту. Разбудил скрежет трамвая. Оказалось, что мы спали в непосредственной близости от монумента покорителям Севера.