P.P.S. «Рост на панихиде талантливо, с бездной обаяния будет рассказывать, как он любил меня, и многие ему поверят».
Поверьте и вы.
Мы летели в Одессу на открытие Всемирного Клуба одесситов, президентом которого единогласно и безальтернативно был избран Михаил Жванецкий. Небывалый праздник должен был собрать на всю ночь массу достойных и остроумных людей (в то время представлялось, что это одни и те же люди) в новом здании Театра музыкальной комедии. Действие нон стоп с одним антрактом, в котором пищевые кооперативы и частные рестораны, несмотря на голодное время, обещали кое-как покормить изысканную публику. (Мужчины в часах и перстнях, дамы в бриллиантах, и какие дамы! Вся Одесса!) Спонсоры – заводы шампанских вин и коньяков. Программа – капустник «План ГОЭЛРО», где Жванецкий должен изображать не то Ленина, не то Герберта Уэллса, а потом выступят все гости из Москвы, Питера, Киева. Одним словом, гала-представление, каких в стране не было.
Праздник начался еще в самолете, где я рассказал свежий смешной анекдот. Со
– Что ты мучаешься с выступлением? – сказал писатель Мишин. – Выйди и расскажи народу этот анекдот.
– А
– Давай лучше пропустим еще по одной.
…И вот театр полон, партер сверкает. Капустник великолепен, и, хотя Жванецкому непривычно играть не Жванецкого, успех ошеломительный. В антракте вся публика устремляется в фойе, где столы ломятся от роскошной, хотя и не дешевой, закуски и выпивки. Тюлечка, колбаска, жаренные бычки, глосики и поросята (!), огурчики-помидорчики, фаршированная рыба, брынзочка… вы знаете… Напитки от настоящих одесских до фальшивых иностранных. Музыка играет, компании вокруг столов роятся с удовольствием.
За кулисами с питанием поскромнее, зато выпивки море. Ну и конечно, на нервной почве, от волнения и ответственности перед сверкающим зрителем (помните – вся Одесса?), мало кто эту выпивку экономил. Миша просит оставить усердие и велит дать после антракта первый звонок. В зрительном зале – ни души. Второй – та же картина. После третьего наименее обеспеченные стали вяло занимать свои места, но зрители с надежным одесским достатком продолжали гулянье и после четвертого, и после пятого звонков.
По громкой связи Жванецкий (он очень волновался за успех предприятия) раздраженно потребовал зрителей в зал, и они, громко переговариваясь и бродя меж креслами, наконец его заполнили, однако не утихли. Начинался концерт. На сцену вышел в черном смокинге воспитанный и интеллигентный ведущий, бывший капитан одесского КВН Валерий Хаит, вежливым голосом попросил тишины, но и он услышан не был.
– Давай активней! – крикнул ему из кулис нервничавший Миша.
– Фредерик Шопен. Ноктюрн, – безнадежно произнес Валерий в шуршащий и шушукающийся зал. – Исполняет лауреат международных конкурсов пианист Евгений Могилевский.
Могилевский во фраке вышел к роялю, коротко поклонился, хотя его никто не принял во внимание, и легкими пальцами коснулся клавиш.
– Софа, где вы будете отдыхать? Опять?
– Идите до нас, тут свободное место. Хоть словом перекинемся.
– А кого показывал Жванецкий?
– Пугачева не приехала? Или да?
Зал жил своей жизнью, Могилевский с Шопеном – своей, а Миша – общей.
– Журналисты и писатели выступят вместе. Чтоб не затягивать. Лошак, Иртеньев, Кабаков, Макаров, Щекочихин. Ты идешь первый, – сказал мне Жванецкий тоном маршала Жукова из советского фильма. – Возьмешь зал. И предоставишь им слово. Коротко. Всё.
Я был граммов на триста лучше, чем обычно, и вышел на сцену в парадном свитере цвета кофе с двумя порциями молока, со светло-коричневыми кожаными полосками по границе реглана. Этот свитер мне связала несравненная Ольга Борисовна, и был он сложной, но спокойной вязки (корни по отцовской линии Ольги Борисовны терялись на туманном Альбионе, и поэтому, обладая вкусом в жизни, на сцене, в приготовлении пищи и вязке свитеров, она не пользовалась стилем «швыц»). Свитер, связанный с любовью, – связан с любовью. Он, как приданое, полученное до свадьбы, являет собой акт чистых (с надеждой) намерений. Свитера ручной вязки возникают и растворяются (распускаются), следуя таинственным законам жанра жизни.
Кстати, со свитером моего брата однажды произошла история, которую невозможно объяснить. Во всяком случае, он не смог. Перед приездом жены из отпуска, он провел в квартире генеральную уборку, все вычистил с тряпкой и пылесосом, потом позвал мужскую компанию, попировали, накурили, опять всё почистил и стал грамотно ждать жену. Жена приезжает, нюхает цветы, глаза умильно увлажняются, идет переодеться в домашнее и возвращается со словами: «Я с тобой развожусь и больше жить не буду». (Так оно в дальнейшем и произошло.) И кладет перед братом хороший большой свитер, связанный английской резинкой.
– А в чем, собственно, дело? – спрашивает брат хорошо поставленным еще в Институте Гнесиных баритоном.