– Ну, – сказал Голованов, потягиваясь, – о чем ты мечтаешь в столь ранний час в столь славном городе?
– Сходить в баню.
– Юрий! У тебя пагубное стремление жить не по средствам. Баня стоит двадцать копеек на нос, а у нас всего семнадцать.
Вспомнив, что в «Правде Севера» работает мой однокашник Юра Шнитников, я предложил сходить как есть в газету с целью дружеского общения на предмет разжиться деньгами.
Двадцать пять рублей показались нам суммой достаточной, чтобы позволить себе все, то есть сплавать на Соловки, куда по пятницам отправлялся теплоход «Татария». У этого рейса выходного дня в добропорядочных семьях была скверная репутация. Мы этого, увы, не знали, а то Шнитников едва отделался бы от нас четвертаком. Короче, билетов не было. Пришлось прибегнуть к запрещенному нами же приему. Администратор посмотрел удостоверение Голованова и придвинул к окошку телефон.
– Звоните в пароходство.
Надо ли говорить, что через две минуты переговоров Ярослав Кириллович протянул трубку администратору для получения указаний. Вопрос был решен.
– Люкс! – Голованов протянул в окошко двадцать рублей.
– На эти деньги вы можете купить только два палубных.
– Два палубных люкс. Возле трубы, – сохраняя достоинство, согласился Кириллыч. Чувствовалось, что у него был опыт морских путешествий.
Теплоход был заполнен празднично наряженными пассажирами: сложившимися парами, свободными мужчинами и совершенно свободными женщинами, две из которых, расположившиеся в соседних шезлонгах, профессионально угадали наше финансовое состояние и, почувствовав почти сестринскую нежность, взялись симпатизировать скромно одетым путешественникам просто так: угощали (когда наша кончилась) выпивкой, а то и закуской.
– У вас есть сосиски? – спросил крупный господин, входя в ресторан, где мы альфонсировали насчет пюре, заказанного нам милейшими Ритой и Галей.
– Есть!
– Дайте трое.
Голованов полез за блокнотом, записал сцену и тихо сказал мне:
– Неудобно. Надо заработать денег и пригласить девушек на ужин. Если они будут свободны.
– Как?
– Пойдем!
Мы вышли на кормовую прогулочную палубу, где музыканты настраивали инструменты и аппаратуру для вечерних танцев. В лучшие времена над площадкой натягивали тент. Теперь там был лишь скелет из выкрашенных белым цветом труб.
– Слушай! Я выхожу в паузе между танцами в центр и кричу голосом шпрехшталмейстера: «Смер-р-ртельный трюк!» Ты разбегаешься из темноты, прыгаешь, хватаешься за трубу и делаешь скобку. Ты же кончил инфизкульт.
– Подъем разгибом?
– Подъем разгибом. А я с шапкой обхожу по кругу публику. Они все с девушками, жаться не будут.
В первом же перерыве вечерних танцев Голованов, взъерошив голову и втянув живот, вышел в центр круга и громко прокричал:
– Дамы и господа! Почтеннейшая публика! Всем внимание! За небольшие деньги! Сейчас! Впервые на Белом море! Смер-р-р-тельный трюк! Барабанщик – дробь.
Ударник весело откликнулся на призыв. Раздались аплодисменты.
– Па-ашел!
Я разбежался.
Я прыгнул.
Я шел на взлет.
Я был хорош.
Я летел, вытянув руки, оттянув носки в кедах, как настоящий цирковой воздушный гимнаст, и, не дотянувшись сантиметров десять до трубы, медузой шмякнулся плашмя о палубу.
Толпа недоуменно молчала. Кто-то одиноко спросил:
– Что это было?
– Вуаля! – Голованов сделал цирковой комплимент и, подняв меня, вытер расквашенный нос: – Кланяйся!
Мы поклонились и под жидкие аплодисменты Риты и Гали совершенно бесплатно ушли с арены.
– По-моему, в Архангельске мы не прошли, – задумчиво произнес Слава.
– Смотри, Кириллыч! Я привлек внимание и получил порцию аплодисментов ожидания. Прыгнул, упал, встал, испытывая разочарование от результата.
– Это модель твоей жизни.
– Добрые женщины утешили нас и пригрели.
– Это тоже модель жизни.
– Не прикладывая усилий, мы плывем к неизвестному. И это модель?
– Модель тоже жизнь.
…Мы стояли на носу теплохода «Татария», идущего полным ходом по Белому морю. Форштевень разрезал тяжелые холодные волны, ветер слизывал с нас истлевшие за путешествие рубахи. Позднее северное солнце освещало наши счастливые лица.
Сзади подошла Рита:
– Галка склеила молодого американца, который сказал, что, когда станет кинорежиссером, снимет фильм про «Титаник». Он все время смотрит, как вы здесь стоите, и говорит, что одна сцена у него уже есть.
– Как зовут этого парня? – спросил Голованов, доставая из кармана записную книжку.
– Камерон вроде, – сказала Рита.
– Ничего они без нас придумать не могут.
Впереди было 35 лет дружбы.
P.S. Долгие годы я смотрел на Голованова… Он посмеивался, когда я его называл учителем. Но он точно был примером того, как я хотел бы жить, но как не могу и не хочу. Я восторгался им и боялся быть похожим на него. Какое счастье, что природа не повторяет своих успехов.