Не надо ее убивать. Ни случайной шальной пулей, ни нечаянной шариковой бомбой.
Пусть живет.
Это ее шар… И принадлежит он на время жизни только ей, только тебе и мне, наверное.
И время – время этой жизни – тоже только ее.
Пит Сигер – народный певец Соединенных Штатов. Звания такого у них нет, а певец есть. Он прожил девяносто пять лет и был носителем живого духа страны.
Его любили. И уважали привычку, которой он никогда не изменял, – защищать слабого и не присоединяться к власти. В каждом доме есть пластинки, а теперь диски с песнями Пита. Библия и Сигер соседствуют на полках в одноэтажной Америке. Он свой, как ни странно, почти всем, независимо от достатка, жителям Штатов, у кого сохранилась память. И так было всегда. Когда его посадили за неуважение к Конгрессу, точнее, за то, что пел то, что сам считал нужным, по стране начали организовываться комитеты в защиту человека с гитарой. И его выпустили.
Он построил дом в лесу на высоком берегу Гудзона и стал жить в своей Америке и петь ей свои серьезные или веселые баллады и песни всегда честные. И его слышали.
Чистый, обаятельный и вполне наивный человек надеялся, что объединенные музыкой и добрым словом люди спасут природу, а значит, и мир. Весь мир. С его участием на Гудзоне был построен большой парусник «Clearwater». Молодые (да и не очень) музыканты, певцы, фольклористы и их слушатели во время путешествий мерили уровень загрязнения воды, воздуха и вынуждали правительства штатов следить за сохранением натуры.
С участниками этой замечательной затеи мне повезло пересечь на маленькой шхуне Атлантический океан. По протекции Артема Соловейчика – парусного капитана, журналиста, издателя газеты «Первое сентября», придуманной и осуществленной его отцом и тоже моим другом, замечательным писателем и педагогом Симоном Соловейчиком, – я стал палубным матросом команды.
Из Питера «Te Vega» отправилась в Нью-Йорк «северами» мимо Шетландских островов, Исландии, Гренландии, Ньюфаундленда. Сорок семь суток мы шли под парусами, когда шажком, когда рысью, по огромной, частью свирепой штормовой, частью ласковой воде – одни. Связи с берегом у нас не было, а связь с цивилизацией мы чувствовали ежедневно, вылавливая из безлюдного океана нефтяные катыши, окурки, пенопласт… Океан не может переработать всю дрянь, которую мы в него сваливаем. Земля невелика.
В тихие вечера последователи и друзья Пита Сигера выходили на палубу с гитарами, флейтами и губными гармошками и играли китам, которые после Исландии сопровождали парусник, тихие мелодии. Китам нравилось.
За время путешествия русская часть экипажа научилась не бросать докуренные сигареты за борт и увидела Землю целиком – небольшой, круглой и слабо защищенной от неразумного венца творенья.
Мы радовались объединившему нас чувству нежной заинтересованности и, сдав весь накопленный в пути мусор на причале в Манхэттене, не хотели сразу расставаться.
Покружив по городкам Новой Англии, мы приехали на берег Гудзона.
– Нас будет встречать Пит Сигер, – сказала моя огненно-рыжая подруга Мэри Шей, с которой мы говорили о чем угодно. В особенности ее интересовало различие северной и южной школ в русской литературе.
(Спустя несколько лет после плавания она приехала работать в Россию, здесь вышла замуж и родила дочь Эмилию. Однажды на вечере мы с нею столкнулись в дверях с Горбачевым.
– Михаил Сергеевич, хочу вас познакомить с Мэри Шей, с которой мы пересекли под парусом Атлантический океан, – сказал я.
Горбачев радушно улыбнулся и приобнял Мэри.
– А теперь, Юра, – сказала она, – было бы правильно, если бы ты представил мне этого приветливого человека!
– Горбачев! – сказал я, и Мэри стала одного цвета со своими волосами.
– Простите! – сказала она смеясь.
– Вот! – весело сказал М.С. – Вот! Это был триумф непризнания.)
На берегу Гудзона, на стоянке, среди сверкающих чистотой седанов и кабриолетов, стоял старый, замызганный – язык не поворачивается сказать – джип. Возле него высокий бородатый парень лет семидесяти с веселыми глазами.
Пит Сигер рванул дверцу, и я оказался дома. Раздолбанный салон с остатками сена, запчастей и одежды, которую он сгреб в сторону, освобождая место для посадки, все было знакомо и мило. Я сразу поверил в него и «вдружился» (если есть такое слово по аналогу с «влюбился»). Он со мной-то и не говорил, а я почувствовал взаимную приязнь. Что за прелесть, невербальный способ общения! (Неужто третья сигнальная система, описанная воздухоплавателем Винсентом Шереметом, и вправду существует?) Иной войдет в комнату и слова еще не скажет, а чуешь: чужой, не твой, обременительный для ума и сердца, и глаза долу, чтоб беречь чувство неловкости и брезгливости безо всякого, кажется, повода. А тут коснулся плеча водителя (без амикошонства, разумеется) и говорю:
– Как мне комфортно в вашем автомобиле. У меня такой же бедлам.
Сигер остановил машину посреди дороги, вышел и распахнул объятия, в которые я нырнул.