– Brother! – Он засмеялся, вернулся за руль, и экипаж, гремя подвеской, нетвердо двинулся на крутой лесистый холм, где над Гудзоном стоял простой просторный дом, переделанный из амбара.
И стол был простой и обильный, и жена обаятельная, и дочь с симпатичной тупостью без конца поворачивала ключ в замке зажигания маленькой машины с намертво севшим аккумулятором.
– Юра, заведи мотор! – сказала Мэри, которой я рассказывал о своей не измученной техобслуживанием «копейке»; она была высокого мнения обо мне (с моих же слов) – замечательная Мэри Шей с невероятной улыбкой. – Я на тебя поспорила с Питом. Моя репутация на кону, – забавно обходя русское «р», произнесла она фразу, выученную на шхуне.
На счастье, коробка передач была механической. Я включил зажигание, ничего не понимающие американцы под одобрительные взгляды гостей толкнули машину с горы, и я, воткнув вторую скорость, завелся.
– Wonder! (или) Miracle! (словом, чудо) – закричали местные. Наши снисходительно улыбнулись.
– На что ты поспорила, Мэри?
– Если я выиграю, Пит поет прямо здесь. Если нет, тогда пою я. Но тогда все бы проиграли. И он тоже.
Потом мы слегка выпивали и пели, передавая гитару. Пит Сигер, Булат, Юлик Ким, Сережа Никитин… Так мне казалось и кажется теперь.
Они были бы уместны и желанны в этот теплый сентябрьский вечер под светом луны, до которой была проложена широкая дорога по Гудзону. Из света.
Хороших людей не так уж много. Хорошо бы их знать и любить. Я знаю многих из немногих. Пит Сигер среди них. И Мэри (Маша) Шей тоже.
Так бывает ночью, когда проснешься и навязчивая мысль о не сделанном, или сделанном не точно, или тебя обидели, а ты не ответил достойно, или ты обидел и не попросил прощения, или отважился на поступок, а не совершил его… и теперь повторяешь, повторяешь, повторяешь, как надо, как мог бы, как хотел.
Словно неуверенность (или, напротив, самоуверенность) вдруг покинула тебя, и ты внезапно оценил свое место и положение вещей вокруг, и знаешь, как будет дальше, и уговариваешь себя и мир этими бесконечными почти одинаковыми словами-заклинаниями: так верно, так верно.
А как верно?
Кто это может знать, кроме тебя? Но и ты не знаешь!
И вот щелкаешь затвором разума, пытаясь отшелушить не нужное, не важное, пустое, мертвое, и не находишь точный образ необъявленного или не можешь его узнать.
И тогда в темноте вытаскиваешь из себя всё и предлагаешь – нате, сами разбирайтесь, какой я! И какой он, мир вокруг меня, люди вокруг меня, птицы… или что там у меня внутри.
А если мир этот упрятан тобой в темноту фотографической камеры и ты, только ты, на долю секунды впускаешь его туда и прячешь до поры. И никто, кроме тебя, не в состоянии его обнаружить. И объявить: вот он – такой или другой. И какой же?
Никто, кроме тебя, не вернет этот осколок пространства, этот тончайший срез времени, прошедший мимо всех. Почти мимо всех. Какая все-таки ответственность за точность реконструкции прожитого. Нужен такт, мастерство и точность подхода к предмету. Тем более, если предмет твоей памяти – человек. А если этот человек отражен и другими памятями по-своему и не так, как увидел ты, то еще и отвага нужна.
Фотоаппарат – инструмент вроде молотка и зубила. У одного пользователя не получается ничего более художественного, чем бордюрный камень, у другого – Давид и Моисей…
У художника, работающего с камерой, меньше возможностей, чем у его коллеги с кистью или карандашом, который свободен выдумать образ и способ его существования в двухмерном пространстве. Тем более, чем у трехмерного скульптора. У фотографа ограничена привилегия вольности сотворения своего мира. И надо обладать отчаянным даром, чтобы из живых людей составлять картины их несбыточной жизни.
Объектив в русском языке ассоциируется с двумя словами: «объектом» – то есть предметом и «объективностью» – то есть правдой. Правда о предмете – так была задумана фотография. Дай талант – получи образ.
Художник (живописец, график) работает с открытыми глазами. Замысел постоянно подвергается коррекции и развивается в процессе создания картины. Он полноправный держатель изображения, хозяин его, властелин и деспот. Его не интересует диалог с моделью, он говорит один.
Фотограф же демократичен. Он вступает в сложные взаимоотношения с объектом. Он уговаривает и спорит, он выстраивает картину для краткого момента и всегда до того, как она будет создана. Он никогда полностью не владеет ситуацией. Он строитель, ловец и разрушитель момента. Он предлагает объекту свою игру, но играет не сам. В высоком профессионале сочетается художник, скульптор, режиссер, оператор, драматург, а то и сказочник.
Мир фотографии нереален. На карточке изображено то, чего уже нет и не будет. А у Валерия Плотникова часто и невозможное.
Он фотограф того, чего не было, Dream master. Его построения следуют законам жанра, которые придумал он сам… Можно подражать ему, копировать его, но никто, кроме Плотникова, не может создать оригинал мечты.