На первом этаже, помимо обязательного в краеведении чучела волка и предметов крестьянского быта, расположилась историческая часть: про то, как отряд Ивана Кологривца в ополчении Минина и Пожарского ходил защищать Москву, и про разинского атамана Пономарева, который взбаламутил горожан, про то, что родился в этих местах, говорят, Федор Толстой (Американец), а поэт Павел Катенин, друг Пушкина, не только родился здесь, но и умер, это точно. В этих местах работал художник «сказочных чудес» Ефим Честяков, для популяризации которого много сделал мой в те поры друг, замечательный реставратор, искусствовед и защитник русского (в особенности провинциального искусства) Савелий Ямщиков. Но нас особенно интересует второй этаж, где расположилась огромная (более шести тысяч наименований) коллекция академика живописи, прекрасного акварелиста Геннадия Ладыженского. Собирал он оружие, утварь, костюмы, картины, графику по всему миру и завещал все это добро родному городу. Кроме западной живописи школ Караваджо, Ван Эйка, рисунка Рубенса, там оказались работы Крамского, Шишкина, Брюллова, Боровиковского, Федотова, Шевченко…
Собрание Ладыженского систематизировано не было. И лишь после революции на основании найденных старых документов была составлена опись. Не точная, подозреваю. Атрибутированием никто особенно не занимался, и в запасниках или на стенах могли таиться неожиданные открытия. Почему нет? Однако то, что мы с другом музея – костромским радиожурналистом Аркадием Пржиалковским увидели в книге учета, было слишком даже для Кологрива. Там было написано: «Неизвестный автор. Холст, масло. 33х60 см. Предположительно Франсиско Гойя (?)». Если учесть, что в российских даже самых именитых музеях Гойи, помнится, не было, то понятно, какой охотничий азарт нас охватил. Франциско Гойя в Кологриве! Каково?
Разумеется, мы с милейшими служительницами музея понимали, что вероятность подобного чуда ничтожно мала. К тому же неизвестно, сохранилась ли вообще «подозреваемая» работа (в экспозиции музея ее не выставляли).
Картину, однако, нашли довольно быстро. На стенах музея висело то, что лучше сохранилось из русских и западных мастеров. Остальное – в запаснике, на аккуратно сколоченных стеллажах. Здесь мы и обнаружили «того самого Гойю (?)». Обнаружили не в смысле «отыскали». Там у них был порядок. Просто вытащили оттуда, где он давным-давно лежал.
Небольшое полотно, покрытое кракелюрами, потемнело, красочный слой чуть осыпался по краям, но в остальном картина была в приличном состоянии. На ней изображена уличная сценка. А может, танцующий человек. Холст дублирован на толстый – 0,5 см – картон. Работа старая, и живопись очень качественная.
– Хорошо бы ее атрибутировать. Представляете, если это действительно Гойя?!
– Если это действительно Гойя, его у нас заберут. Да и кто сюда поедет бесплатно? От станции до Кологрива восемьдесят верст по нашим дорогам…
– Надо пригласить хорошего специалиста.
– Ну да.
Я заметил, что в словосочетании «надо сделать» (помочь, исправить, пригласить…) говорящий как будто исключает себя из грядущего обременительного процесса. Надо пригласить значит, что эти, скромно даже по советским меркам живущие, честные и трогательные женщины в маленьком, небогатом городке должны найти и выписать в Кологрив крупного искусствоведа, да еще с опытом атрибутирования западной живописи. Я очень не люблю это «надо», перекладывающее ответственность, заботу и просто труд на кого-то, кому ты оказываешь благодеяние добрыми словами. А вот, поди ж ты, не всякий раз удержишься от совета, который тебя ни к чему, ну буквально ни к какому подвигу духа или трате времени не обязывает. Надо пригласить? Вот и пригласи.
– Если газета оплатит командировку, то я отпущу с вами Юрия Ивановича Кузнецова, – сказал мне интеллигентнейший Борис Борисович Пиотровский, академик, известный востоковед, возглавлявший Эрмитаж четверть века.
Юрий Иванович Кузнецов был человеком знаменитым. Именно он раскрыл тайну рембрандтовской «Данаи», украшающей эрмитажную коллекцию. Многие годы искусствоведы спорили, Даная ли это и кого написал великий живописец? Кузнецов заведовал отделом западного рисунка, блестяще знал живопись и понимал толк в женщинах. Видно, что-то смутило Юрия Ивановича в этой хотя и не красивой, на мой взгляд, но роскошной и гениально написанной обнаженной даме. Испытав картину (и даму) рентгеновскими лучами, он обнаружил, во-первых, золотой дождь. Значит – Даная. Во-вторых, голова и тело переписаны мастером. Раньше она была похожа на рано ушедшую из жизни любимую Саскию. Теперь – на Гертье Диркс, которая ревностно относилась к бывшей жене Рембрандта. Кузнецов после этого открытия стал знаменит в Голландии, как никогда не был у себя на родине, хотя блистательных открытий было у него не мало.