Сидящие на деревьях черные птицы временами внезапно взмывали в белое небо, кружились над куполом церкви без креста, над старинной пожарной каланчой и вновь рассаживались на голых ветвях загадочными и беспорядочными нотами. Музыка, впрочем, была слышна. Не громкая.
«И графика пейзажей, / Изображенных сажей / На воздухе пустом… / Но это всё потом. / А что было вначале? / Какие-то печали, / Вошедшие в мой дом… / Нет! Это всё потом!»
Стихи Давида Самойлова продолжу прозой жизни. Много лет назад у меня возникло желание поехать в глубь костромского края, в город Кологрив, просто так или, допустим, встретить там День птиц. Грива – это поросшая лесом полоса, холм, «бережоный лес» (по Далю), однако мне слышалось в имени трехтысячного города, лежащего на холмах, что-то конское, с ветром, лихое. И, видимо, не только мне.
Город этот построили в начале восемнадцатого века для защиты Московии от казанских татар и луговой черемисы. Однако «проект не пошел». Писано: «Кологрив на реке Унже ветх, деревян, развалялся. Кроме церковнослужителей, пушкаря и рассыльного, никакого населения нет…» И решил воевода Иван Рагозин пришедший в ветхость город перенести к погосту Кичино. Тут, кроме дороги на Кострому, рядом было много помещичьих деревень, а то ведь «в связи с малочисленностью населения и удаленностью деревень сбыт водки был затруднен, отчего казна пустовала».
Так Кологрив в 1727 году переехал вверх по реке на 50 километров. Но еще полвека никто, ни Южная Осетия, ни даже островное государство Нуару, не будут его признавать, пока Екатерина II не повелит «быть посему» и учредит герб. Вверху на голубом поле – галерная корма с тремя фонарями, а внизу на желтом поле – лошадиная голова с густой гривой.
Ох, как говорится, герб в руку.
От ближайшей железнодорожной станции Мантурово за три верных часа, переваливаясь и подпрыгивая, старенький автобус, груженный нетребовательными пассажирами, добрался до человеческого анклава в мире бесконечной борьбы за отечественное процветание и достижения на ниве патриотизма. Наконец он остановился на площади под колокольней.
По живописной (это слово ни о чем не говорит – не читайте его), по заснеженной горке веселые собаки бегали наперегонки со школьниками в пионерских галстуках. На пологий холм седая лошадь (о!) тащила дровни с деревянной будочкой для хлеба. Другие сани, с молочными бидонами, остановились у отделения милиции рядом с магазином «Продукты». Из них вышли два мужика в ушанках, закурили и стали читать, что нового пишут в «Окне сатиры». Бабка, укутанная в теплый платок, посмотрев на витрину, сказала: «Вот, правда!» – и пошла в магазин.
За стеклом на большом листе ватмана были нарисованы розовые, как брикет сухого киселя, голые женщины, прикрывающиеся кое-как шайками и вениками. Рты у них были открыты в сторону довольно исправно нарисованного мужика с папироской в зубах, одетого в телогрейку, ватные штаны и развязанный треух. Видимо, они кричали ему, что в мыльной нельзя курить.
Однако подпись каллиграфическим почерком, являвшая собой стих, проясняла ситуацию:
Тихий, затерянный в лесах город. А каковы страсти! Думая, какое потрясение пережил сам Серов Лёва при виде такого количества малиновых женских тел (с шайками художник явно переборщил), я дошел до гостиницы, где мест не было, что подтверждало городской статус Кологрива, равно как и наличие промкомбината, который до того, как повысились требования кологривцев, выпускал мебель, а теперь сразу заготавливал дрова. Но главное, что делало Кологрив особенным местом, был его музей, занимавший лучшее здание в городе – железнодорожный вокзал, спроектированный знаменитым архитектором Иваном Рербергом (Центральный телеграф и Киевский вокзал в Москве…) для купца Макарова. Правда, саму «железку» так и не построили. То ли проворовались, то ли концепция изменилась. А музею повезло, здание хорошее.