Заряд попадает Аж в поясницу, разбивая ей позвоночник, разрывая почки, яичники и тонкий кишечник. Тело ее в одно мгновение взрывается снопом разжиженной плоти. Серая хлопковая безрукавка вскипает фонтаном крови. Удар поднимает ее в воздух и с распростертыми руками и ногами бросает вперед на толпу. Люди с гхата пытаются выползти из-под тела. Аж должна быть уже мертва – ведь нижняя часть ее тела оторвана от верхней, – но продолжает корчиться и царапать мрамор, лежа во все растекающейся луже горячей сладко пахнущей крови, издавая что-то вроде тихих вскриков.
Господин Нандха вздыхает и подходит к ней. Качает головой. Неужели ему никогда не будет позволено работать с достоинством?
– Не подходите, пожалуйста. – приказывает он.
Он стоит над телом Аж, расставив ноги. Индра направляет оружие.
– Это обычная процедура экскоммуникации, но я бы рекомендовал вам сейчас отвернуться, – говорит Коп Кришны, обращаясь к присутствующим.
Он смотрит на толпу. Его взгляд встречается со взглядом голубых глаз – глаз западного человека, бородатого, Коп Кришны узнаёт его. Лицо, которое он искал. Томас Лалл. Господин Нандха слегка кланяется ему. Пистолет стреляет. Вторая пуля попадает Аж в затылок.
Томас Лалл нечленораздельно ревет. Рядом с ним Лиза Дурнау, она держит его, тянет назад, вцепившись изо всех своих сил атлетки. У нее в ушах стоит странный звук – такой, будто взорвалась вселенная. Что-то ужасно горячее течет по ее лицу, и она не сразу понимает, что это слезы. Да еще дождь усиливается.
Господин Нандха чувствует, что за спиной собирается его отряд. Он поворачивается к ним. Сейчас он не хочет определять выражения их лиц. Коп Кришны указывает им на Томаса Лалла и на женщину, удерживающую его обеими руками сзади.
– Я приказываю вам немедленно арестовать этих людей на основании Акта о регистрации и лицензировании искусственного интеллекта, – приказывает он. – Все подразделения сейчас же направить в отдел исследования и разработки компании «Рэй пауэр» в университете Варанаси. И пусть кто-нибудь позаботится об останках.
Он засовывает оружие в кобуру. Господину Нандхе очень хочется надеяться, что ему больше не придется пользоваться им сегодня.
Посмотрите налево, говорит капитан. Перед вами Аннапурна, а немного дальше – Манаслу. За ним следует Шишапангма. Все они высотой более восьми тысяч метров. Если вы находитесь по левому борту, то, если будет хорошая погода, можно увидеть Сагармату. Так мы называем Эверест.
Тал свернулся калачиком на своем месте в бизнес-классе, положив голову на подушку и слабо похрапывая сопрано, хотя прошло всего сорок минут с того момента, как они вылетели из Варанаси. Наджья слышит музыку, доносящуюся из наушников Тала. Саундтрек под каждую ситуацию. В данном случае звучит «ГИМАЛАИ МИКС».
Наджья перегибается через Тала и выглядывает в окно. Самолет проносится над долиной Ганга, над Непальскими тераями [94] в предгорьях, затем перепрыгивает через изрезанные реками горные склоны, которые защитной стеной окружают Катманду. За ними, подобно приливной волне, застывшей на краю света, видны Большие Гималаи – огромные, белые и гораздо выше, чем Наджья их себе представляла. Самые высокие вершины оторочены белоснежными обрывками облаков. Всё выше, всё дальше, вершина за вершиной за вершиной, белизна ледников и гребней – и неровный серый цвет долин, размывающийся в голубизну в самой дальней точке, докуда хватает взгляда, словно каменный океан. И ни конца ни края этим горам, куда ни гляди.
Ее сердце сжимается. В горле застряло что-то, что она не может проглотить. В глазах стоят слезы.
Она вспоминает свое интервью с Лалом Дарфаном в его слоновой пагоде. Но у тех гор не было силы трогать сердце, волновать, вдохновлять. Они были всего лишь складками фракталов и цифр, двумя столкнувшимися воображаемыми массами земной коры. А Лал Дарфан был также и Н. К. Дживанджи, и сарисином третьего поколения – так же, как восточные отроги тех гор были одновременно и горами, которые она видела за стеной своего сада в Кабуле.
Теперь Наджья понимает, что образ ее отца как мучителя, показанный сарисином, тоже был ложью. Она никогда не ходила по тому коридору до той комнаты с той женщиной, которая, скорее всего, никогда не существовала. Но она не сомневается, что существовали другие, те, которых привязывали к столу из ее бреда и доводили чудовищными истязаниями до безумия. Те, кто представлял угрозу режиму. И она нисколько не сомневается, что этот образ теперь навсегда останется у нее в памяти.
