– При всем уважении к вам, секретарь Хан, я должен сказать, что вы, как мне кажется, недооцениваете силу воли народа Бхарата. Бхарат – это нечто гораздо большее, чем Варанаси и проблемы, связанные со строительством станций метро. Я знаю, что в Патне живут простые и любящие родину люди. Там считают, что война объединит общество, и это выбросит Дживанджи на политическую обочину. И мне представляется весьма опасной тактикой разыгрывать столь хитроумные дипломатические сценарии во времена серьезной угрозы существованию государства. Мимо нас течет тот же Ганг, что и мимо вас, и вы не единственный, кто чувствует жажду. Как вы сказали, госпожа премьер-министр, людям нужна война. Я не хочу войны, но считаю, что она необходима, а раз так, мы должны бить быстро и бить первыми. А потом вести переговоры с позиции силы. Когда в колодцах появится вода, сторонники Дживанджи будут выглядеть именно такой чернью, каковой являются. Госпожа премьер-министр, когда вы в последний раз неверно оценивали настроение народа Бхарата?
Кивки, одобрительное бормотание. Настроение присутствующих вновь меняется. Саджида Рана стоит во главе министерского стола, взирает на своих предков и предшественников. Шахину Бадур Хану и прежде на заседаниях кабинета много раз приходилось видеть ее в подобной величественной позе. Она словно обращается к портретам великих с просьбой благословить решение, принимаемое ею на благо Бхарата.
– Я услышала вас, господин Чаудхури, но и мнение господина Хана достаточно убедительно. И я согласна с тем, что он предлагает. Я позволю Дживанджи сделать за нас работу, но хочу, чтобы армия пребывала в трехчасовой боевой готовности. Господа, прошу представить ваши доклады сегодня к 16:00. Мои же директивы будут распространены к 17:00. Спасибо, совещание окончено.
Саджида Рана поворачивается и выходит, демонстрируя цвета национального флага. Члены кабинета и советники встают.
Премьер – высокая худощавая и величественная женщина без малейших признаков седины в волосах, несмотря на то, что у нее вот-вот появится первый внук. Когда она проходит мимо, Шахин Бадур Хан чувствует легкий аромат – «Шанель». Бросив взгляд на ползающих по стенам и потолку сексуальных божеств, он с трудом подавляет дрожь.
В коридоре кто-то трогает его за манжету: министр обороны.
– Господин Хан.
– Чем могу быть полезен, господин министр?
Чаудхури подводит Шахина Бадур Хана к окну, наклоняется к нему и говорит спокойно, абсолютно без всяких эмоций:
– Успешное совещание, господин Хан, но я должен напомнить вам ваши собственные слова. Вы просто слуга народа.
И, сжав портфель под мышкой, он быстро удаляется по коридору.
Похмельная от крови, Наджья Аскарзада спит допоздна в своей дешевой койке в «Империал интернэшнл». Она нетвердым шагом добирается до общей кухни, проходит мимо австралийцев, жалующихся на невыразительность пейзажа и на то, что они не могут достать нормального сыра, наливает себе стакан чаю и возвращается в номер, преследуемая воспоминаниями о вчерашних кошмарах. Наджья вспоминает, как микросаблеры набрасывались друг на друга, как она вскакивала вместе с толпой, как жажда крови вскипала у нее в груди. Это чувство, несомненно, еще грязнее и гаже, чем те, которые Наджья когда-либо получала от наркотиков и секса, но, кажется, у нее уже возникла зависимость.
Она много размышляла о своем влечении к опасности. Ее родители воспитали дочь настоящей шведкой – в атмосфере вседозволенности, сексуального либерализма, по-западному. В изгнание они не взяли с собой никаких фотографий, сувениров, слов или языка, как и ощущения географической принадлежности. Единственное, что осталось у Наджьи от Афганистана, – это ее имя. Творение родителей отличалось такой полнотой и законченностью, что о неопределенности своей идентичности Наджья задумалась только на первом курсе университета, когда преподаватель предложил ей поработать над исследованием проблем афганской политической жизни в период после гражданской войны. Идентичность раскрылась в душе Наджьи, маленькой либеральной скандинавской полисексуалки, за те три месяца, что ее исследовательская работа приобретала очертания, став затем основой диплома. Вот – та жизнь, которую она могла бы вести, и ее карьера до сих пор была лишь подготовкой к ней. А Бхарат на грани войны за воду – подготовка к возвращению в Кабул.
