– Кстати о крикете. – Билкис прикасается к рукаву Шахина, как бы желая поделиться с ним чем-то интимным. – Шахин, это неподражаемо… Не знаю, где Нилам их берет. Кошмарно неотесанная деревенская женушка. Ты прекрасно знаешь подобный тип: девка прямо с бихарского автобуса, которая ухитрилась выскочить замуж за человека выше ее по статусу и теперь кричит об успехе на каждом шагу. Вон она, смотри. В общем, мы стоим и беседуем, а она топчется рядом, явно желая влезть в наш разговор. Мы возвращаемся к крикету и к эпохе Тэндона [47], и тут-то ей удается вставить слово – ну, не поразительно ли?! – о восьмом и финальном мячах в матче, да еще так серьезно. Нет, это совершенно неповторимо!
Шахин Бадур Хан оборачивается, глядя на женщину, которая стоит под баньяном в полном одиночестве, со стаканом
– Неповторимо, да, – соглашается он, отворачиваясь от жены.
– А, Хан! Я так и думал, что ты покажешь здесь свою языческую физиономию.
Шахин Бадур Хан уже пытался ускользнуть от Бала Гангули, но этот громадный мужчина способен учуять новости по запаху. Собственно, новости – его главная цель и страсть в жизни как владельца главного новостного сайта на хинди в Варанаси. Хотя его постоянно сопровождает компания неженатых внештатных корреспондентов – на подобных вечеринках всегда можно встретить женщин, которые могли бы составить неплохую партию, – сам Гангули закоренелый холостяк. «Только дурак станет урабатываться до смерти, строя клетку для себя самого», частенько говорит он. Шахину Бадур Хану известно также и то, что Гангули принадлежит к числу самых значительных спонсоров Шиваджи.
– Итак, что говорят в сабхе? Нужно ли уже строить бомбоубежище или пока просто запасаться рисом?
– Мне жаль вас разочаровывать, но на нынешней неделе войны не предвидится.
Шахин Бадур Хан оглядывается по сторонам в поисках предлога для бегства. Его окружает стайка холостяков.
– Знаете, меня совсем не удивит, если Рана объявит войну, а полчаса спустя пошлет бульдозеры на развязку Саркханд.
Гангули хохочет над собственной шуткой. У него громкий, клокочущий, заразительный смех. Даже Шахин Бадур Хан не может сдержать улыбки. Приспешники Гангули соревнуются между собой, кто громче всех посмеется шутке патрона. При этом они оглядываются по сторонам, не смотрит ли на них какая-нибудь женщина.
– Ну ладно, Хан. Вы же понимаете, какая серьезная штука война. Под нее можно продать большие рекламные площади.
Взгляд Шахина Бадур Хана снова устремляется на «деревенскую женушку», стоящую под баньяном. Она пребывает как бы между двумя мирами. Ни в одном и ни в другом. То есть в самом худшем месте из возможных.
– Мы не будем начинать войну, – спокойным и ровным голосом говорит Шахин Бадур Хан. – Если пять тысяч лет военной истории и научили нас чему-то – так это прежде всего тому, что вести войны мы-то как раз и не умеем. Мы любим порисоваться, покричать, но вот когда дело доходит до реального сражения, нам сразу же становится не по себе. Вот почему британцы нас всегда побеждали. Индийцы сидели за своими укреплениями, а они наступали и наступали. Мы думали: что ж, когда-нибудь они остановятся. А враги продолжали идти вперед со штыками наперевес. Так было во втором и в двадцать восьмом годах в Кашмире, так будет и в Кунда-Кхадаре. Мы соберем войска по нашу сторону плотины, они сгруппируются на той стороне. Обменяемся несколькими артиллерийскими залпами, после чего, удовлетворив иззат, все маршем разойдемся по домам.
– В двадцать восьмом году никто не умирал от жажды! – гневно восклицает один из юных бумагомарак.
Гангули замирает, не выдав очередную остроту. Репортеры-холостяки не влезают без очереди в разговор с личным секретарем премьер-министра.
Воспользовавшись легким замешательством, Шахин Бадур Хан ускользает от надоевшего ему кружка Гангули. Девушки из низших каст провожают его взглядами. У власти одинаковый запах, как для города, так и для деревни. Шахин Бадур Хан легким поклоном приветствует их, но наперехват уже движется Билкис со своими подругами-адвокатессами. Дамы, Привыкшие К Тяжбам. Карьера Билкис, как и у целого поколения образованных женщин, сама собой растворилась в светской суете и новых неожиданно возникших ограничениях. Их лишили работы не законы, не имамы, не условности кастовой системы. Работа просто утратила смысл для женщины в обществе, где за каждое место воюют по меньшей мере пятеро мужчин, а любая образованная и воспитанная девушка может легко выйти замуж за богатого и влиятельного жениха. Добро пожаловать в хрустальную
