В сельском хозяйстве оккупанты ничего не понимали, но обосновывались основательно, поэтому председателей в колхозах назначили бригадирами.
Отбирали молодёжь, тех кого по возрасту не забрали в армию, направляли на строительство дороги на станцию. Населению выдали хлебные карточки. Норма была разная. Для карелов и вепсов норма больше, а для русских — совсем мало.
Колю из-за хромоты к тяжёлым работам не привлекали, а Вася по возрасту не подходил.
Прокормиться семье стало трудно. У них своего ничего не было, и ежедневная задача теперь у Шурки была — найти еду.
Первые дни оккупации на улицах было безлюдно. Ходили задворками только в соседние дома. Шурку мать тоже с дому не выпускала. Потом потихоньку осмелели.
Надо было думать как теперь кормить семью. У Февроньи были припасены отрезы ситца, думала уедет на родину, там пригодятся, а понадобились здесь.
Пошла к соседям, договорилась брать у них молоко, а рассчиталась ситцем.
Сашка с Тоней каждый день ходили в "разведку". Осматривались. Вдоль посёлка, со стороны полей, были вырыты оборонительные траншеи. Вот по ним, девчонки, могли передвигаться незамеченными даже до центра поселения.
Молоко, которое мать приносила, сами не пили. Девочки пробирались к солдатским казармам и выменивали молоко на паёк или галеты. Солдатам однообразная каша не нравилась и они охотно её меняли на молочные продукты.
Вот Сашка и караулила их обеды / ужины. Стоит, ждёт. Солдаты покушают, потом детей подзывают, отдают еду. Шурка котелок возьмёт и через дорогу к речке бежит, чтобы полицаи не увидели. Там уже Василий с ребятами поджидают. Покушают, Сашка котелок намоет и бежит обратно возвращать. А иногда, когда кто-нибудь из солдат от каши совсем отказывался — ей отдавали полный паёк. Тут уж Сашка, счастливая, бежала с котелком домой.
У многих финских солдат на родине были оставлены семьи и дети, и они местных ребятишек жалели. А вот женщины, финки, вредные были: если увидят, что ребята возле казарм крутятся, могли полицаям их сдать.
Как то Сашка с Тоней пошли молоко менять. Крадутся, прячутся вдоль берега. Тоня осталась в кустах, а Сашка решила перебежать дорогу к казарме. Уже добралась до ворот, а тут, откуда ни возьмись, подходит полицай. Остановил её, начал на ломаном русском допрашивать, почему она на запрещённой территории. А подружка издали не поняла, думала, что у Сашки молоко берут. Выскочила из укрытия и тоже подбежала. Тут их обеих и задержали.
Привели в дом, в котором располагалась комендатура и заперли.
— Шура, что же будет то теперь? — голос Тони дрожал.
— Эх, Тонька, ну что же ты вылезла то? Не видела что ли, что меня полицай остановил? — Шурка тоже была напугана, но ещё больше злилась, что подружка так глупо попалась.
— Я думала, что у тебя молоко берут, хотела своё тоже предложить…
— Предложила? — Сашка посмотрела на злосчастное молоко, которое теперь стояло рядом и мозолило глаза. — Ну что, давай хоть сами его выпьем, чтоб не пропало.
Шурка открыла банку и с наслаждением отхлебнула. Тоня, глядя на неё, открыла свою.
Молоко выпили, немного успокоились и задремали.
От внезапного шума за стеной резко проснулись, стали прислушиваться. Говорили на финском. Девочки научились понимать отдельные слова, но беглую речь разобрать не могли.
Вдруг дверь открылась, вошли полицаи и потащили упирающихся испуганных девчонок в соседнее помещение.
Там стоял большой стол. Шурку подтолкнули к нему, повалили на живот и задрали платье. Затем, один из них взял розги, размахнулся и, со всего маху, ударил.
Сашка взвыла. Боль была такая, что, казалось, прикладывают раскалённое железо, а потом, вместе с кожей отдирают. Удары сыпались снова и снова.
Тоня с ужасом наблюдала, ожидая своей участи. Сашку стащили со стола и толкнули туда, дрожащую от страха подругу. Каждой дали по пять розг. На ломаном русском предупредили, чтобы больше их, на запрещённой территории, не видели и отпустили.
Девчонки еле ковыляли. Разодранная розгами кожа кровила и прилипала к белью, от этого, каждый шаг доставлял мучение.
Шурка шла домой расстроенная: мало того, что попали на полицая, так ещё и с пустыми руками сегодня домой возвращается.
— Шура, ты куда запропала? — мать встретила её у порога. — Я уж испереживалась… Васю к Тоне отправила, думала ты там, а тётя Настя, там, сама места себе не находит.
Увидела Шуркино лицо, испугалась ещё больше.
— Да что ж случилось то? Не молчи же.
— Мамочка, я молоко сама выпила… Нас с Тонькой полицай схватил и запер. А потом нас поролиии. — Сашка, всхлипывая, задрала платьишко, показывая красные рубцы.
Февронья обняла дочь.
— Пойдём. Ляжешь. Помажу тебе ранки…
Принесла мазь, которую готовила сама из цветков зверобоя.
— Дааа, долго ты теперь сидеть не сможешь. — помолчала и продолжила как бы про себя — значит молоко мы теперь менять не сможем.
— Ну, вот ещё! — Фыркнула Шурка — Просто я теперь буду аккуратнее.
Шёл 1943 год. Люди на оккупированной территории проходили школу выживания.
Это тогда приросла к Саше поговорка: "Голь на выдумки хитра".
