Молодой индианке почудилось, что в ее плоть вонзился томагавк. Она даже вскрикнула от боли. Поцелуи наполнили ее рот вкусом желчи. И женщина в одночасье поняла, что безвозвратно утратила Александера. Она предчувствовала, что так случится. Он подолгу молчал, отказывался делить с ней ложе… Теперь она прочла это решение в его взгляде. Все еще обнимая своего мужчину, обвивая ногами его бедра, она ощутила, как одиночество проникает в душу, в то время как тело млеет от наслаждения.
Задыхаясь, Александер какое-то время обнимал обжигающе горячее тело Тсорихиа. Он только что осознал, что в момент наивысшего блаженства видел перед собой лицо Изабель. Молоденькая квебекская мещанка, завладевшая его душой, останется в ней навсегда. Только смерть может это исправить. Он перевернулся на спину и прислушался к звукам леса.
– Я люблю тебя, Тсорихиа.
– Но собираешься уходить, – договорила она шепотом.
Последовало молчание.
– Ты любишь другую… Белую женщину. Ту, которую я видела во сне.
Александер почувствовал, как замерло сердце. Он привстал на локте. Тсорихиа едва заметно улыбалась, но в глазах ее стояли слезы.
– Белую женщину?
– Да. Ее кожа, бледная, как луна, освещает твои ночи… Она, как и Атаентсик, станет матерью твоего рода.
Неужели она что-то знает об Изабель и Габриеле?
– Я уже давно жду, когда ты заговоришь со мной о разлуке, Александер. Я предвидела, что однажды ты уйдешь от меня к той женщине. Но со временем я забыла… вернее, мне не хотелось думать об этом. У меня нет права на тебя сердиться. Это – твоя судьба, ее избрали для тебя духи. Мне надо смириться с тем, чего нельзя изменить, а тебе – следовать по начертанному для тебя пути.
– Но… ты никогда мне об этом не говорила… Тсорихиа, почему?
– Я надеялась, что духи про тебя забудут. Мне так хотелось, чтобы…
– Я и сам думал, что забыл эту женщину, – грустно проговорил Александер. – Но она снова и снова возникает в моей жизни. Это не из-за тебя, поверь мне! Теперь я думаю, что одна любовь не может вот так просто взять и заместить собой другую. Судьбе было угодно, чтобы наши с ней пути снова пересеклись в Монреале. Моя любовь к ней проснулась, и я узнал…
По щеке Тсорихиа скатилась слеза. Александер нежно смахнул ее и поцеловал молодую женщину в щеку.
– У меня есть сын, Тсорихиа. Эта женщина родила от меня сына и…
Молодая индианка стиснула зубы, чтобы сдержать крик. О ребенке она не знала, во сне его не было…
– Ты так хотел ребенка! Поэтому ты и возвращаешься к ней?
– Я… Я до сих пор люблю ее. Тсорихиа, мне очень жаль, что все так вышло.
Не в силах больше выносить то, что она слышала, и то, что читала в глазах своего мужчины, индианка со стоном отвернулась. Александер проклинал себя за то, что заставляет ее так мучиться.
– Когда я говорю тебе, что люблю, я говорю правду, Тсорихиа.
– Я знаю, – всхлипывая, произнесла молодая индианка. – Но твои глаза говорят и другое…
Глубоко взволнованный, он снова лег рядом с ней, нежно обнял.
– О, Тсорихиа! Прости меня!
Совершает ли он ошибку, покидая ее? А вдруг Изабель не захочет его больше видеть и запретит даже близко подходить к сыну? Что тогда он станет делать? Вернуться к Тсорихиа он точно не сможет. Неужели он вот так просто готов отказаться от шанса прожить свою жизнь в счастье, к которому всегда стремился? Но пути назад уже не было. Слишком поздно…
Тсорихиа хотелось кричать. Закрыв глаза, она попыталась раствориться в тепле, исходившем от любимого мужчины. Запомнить его запах, родинки у него на коже, ритм его дыхания, мягкость волос. Этот мужчина намеревался ее покинуть. Не надо было пить настой из трав! То, что случилось с ней, – наказание, ниспосланное духами за то, что она отказала своему мужчине в исполнении самого сокровенного желания.
Комната была наполнена рассеянным утренним светом. Приятно пахло кофе. Дождь прекратился, но ветер все еще трепал куст жимолости, и ветки стучали в окно так, словно просили защитить их от непогоды. Изабель подняла голову, с минуту смотрела на куст, потом ее внимание вернулось к документу, который она держала в руке:
«Кобыла-шестилетка; коза-двухлетка; восемь куриц и пара уток; один гусь; три кролика… крытый экипаж и конская упряжь к ней; экипаж-берлина с тремя запасными колесами и осью… три деревянных жбана; маслобойка; два медных кувшина; два деревянных ведра и три – кожаных; переносная печка и труба к ней; кочерга…»
Она устала читать и снова закрыла глаза. Жак Гийо составил наконец перечень имущества в концессии в Бомоне и настоял на том, чтобы она с ним ознакомилась. Отложив список вещей, хранившихся в кладовой и в конюшне, Изабель взяла второй листок. Она не могла понять, почему Пьер никогда и словом не обмолвился о приобретении концессии на это поместье. Быть может, хотел преподнести ей сюрприз? Хотел, чтобы они переехали туда жить из Монреаля? Нет, в это она поверить не могла. Он никогда бы не смог оставить свою клиентуру. Он слишком долго и усердно зарабатывал себе репутацию, чтобы отказаться от практики в угоду супруге! Оставив попытки разгадать эту загадку, Изабель стала читать новый документ:
