— Мол, что христиане они такие же, как и мы, только обряд другой: без священников да без икон, и Господу не в храме, а в своих домах молятся. Про домину на берегу сказал, когда его спрашивали, что там староверы снасти хранят. Но Андрюха-то своими ушами молитву оттуда слышал.
— Сама крещеная?
— А как же. Елена в крещении.
Александр указал на место перед компьютером:
— Садись, голубушка, к брату Нектарию, он у нас за делопроизводство отвечает.
Алена послушно уселась. Еще с минуту директор фонда постоял за ее спиной и после этого направился в храм, на лице у него застыло сосредоточенное выражение.
Названный Нектарий улыбнулся, показав мелкие редкие зубы. Голос у него был под стать росточку: почти детский, но с приятной хрипотцой:
— Документы понадобятся по вам и по деткам.
Алена полезла в сумку за прозрачной папочкой, с которой в последней раз ездила в собес.
В притворе напротив «Верочкиного» офиса работала церковная лавка. Пока Нектарий перепечатывал в компьютер, что нужно, с ее паспорта, и потом с детских свидетельств о рождении, Алена от скуки подглядывала за продавщицей. В косыночке, возраста непонятно какого, улыбается сама себе по-блажному. Она даже про себя попеняла на начальника, который доверил эдакой дурочке работать с деньгами. Но когда одетая по-городскому старушка подошла подать две пометки за упокой и купить свечу, Алена забрала свои мысли обратно: сдачу с красной пятисотенной «дурочка» сосчитала гораздо быстрей, чем делала это Надька Прилуцкая у них в деревенском ларьке, и вдобавок еще какой-то образок уговорила бабку купить — за двести рублей, если она правильно расслышала.
Тамара Петровна Давыдова, мать пропавшего без вести, стояла на четвереньках перед открытым трельяжем и листала фотоальбом в коричневом переплете с въевшейся пылью. С ее слов полицейские узнали, что женщина половину своей жизни была завучем в псковской школе и, перед тем как уйти на пенсию, на несколько лет заняла пост директора. Сын Михаил Львович Давыдов пошел по ее стопам: получил педагогическое образование и тоже в свое время директорствовал — в престижной городской гимназии с экономическим уклоном. Потом они переехали в Тямшу, здесь он работал простым учителем математики.
— Эта — последняя. — Тамара Петровна вручила Ивану Сабанееву групповой снимок. На лице у бывшей учительницы были очки в толстой траурно-черной оправе. По глазам было не похоже, что она плакала.
Класс ее сына на фотографии — раза в два меньше, чем тот, в котором учился Иван в своей завеличенской школе, всего человек пятнадцать. Михаил Львович в коричневом пиджаке стоит между двух рослых девчонок с прическами и с растерянной доброй улыбкой глядит в объектив.
— А покрупнее нету?
— Только старые.
Сабанеев повертел фотографию в руках, раздумывая, возвращать ее или нет.
— Я на компьютере у себя посмотрю. На Новый год в школе фотографировались.
Лейтенант обернулся к дивану, где сидели двое мужчин помятого вида. Обоим, как и пропавшему учителю, было чуть за сорок. Голос принадлежал тому из двоих, который был с лысиной, а сложением — пониже и покоренастей. Одет он был в огородные джинсы и застиранную футболку с принтом английской рок-группы из 70-х.
— Вы его последним видели?
— Я, — подтвердил мужчина.
— В котором часу?
— Ночью, не помню точно. После того, как в актовом зале мероприятия закончились, мы уже взрослым составом собрались, чтобы День Победы отметить. Павел Петрович первым ушел. А мы с Михал Львовичем еще посидеть остались. Час был, может, два, когда разошлись. На мобильник не посмотрел.
— У жены его лучше спросите! Разве не видите, что он не помнит ничегò! — Мать поднялась на ноги и хлопнула дверцей трельяжа, на котором остался лежать раскрытый альбом.
Сабанеев вытянул шею и разглядел под пустым местом на странице снимок форматом поменьше: тот же класс в темно-синей форме, но на пару-тройку лет младше: из мальчишек и девчонок не все достают Михаилу Львовичу до плеча.
— Какую вы должность занимаете в школе?
— Завуч, — не без гордости ответил коренастый в дырявой футболке. — Ну и географию с трудами веду. А Павел Петрович — психолог.
Психолог на диване рядом с ним был одет в летний костюм в полоску. Особой приметой служил шрам, который снизу вверх пересекал вертикально левую щеку, бровь и половину лба, и был оставлен, с большой вероятностью, лезвием топора.
— Конфликты у него были с кем-то из соседей или коллег? — задал вопрос майор Копьев.
— Только с директором ругались иногда. Но она ни с кем поладить не может. Старческая деменция.
— Полная клиническая картина, — закивал психолог.
Кроме трельяжа с диваном, в помещении уместились два больших шкафа, письменный стол с телевизором и этажерка. С одной из полок выпирал наружу сложенный рулоном полосатый матрас. Из-за чрезмерной меблировки комната в хрущевской квартире, и так небольшая, казалась совсем крохотной.
На диване психолог обернулся к завучу:
— А вы про бомжа участковому рассказали?
— Про какого бомжа? — тут же заинтересовался Копьев.
— Может, и не бомжа, не знаю. Приглашал меня выпить один. Ночью с 1-е на 2-е мая.