— Где это было?
— Возле моего дома на улице Святой Ольги.
— Покажете? — Копьев не нашел свободного стула в комнате и устроился на узком деревянном подоконнике. Когда он отошел от окна, хозяйка тут же бросилась задергивать шторы, хотя на улице и не думало смеркаться. Люстра загорелась тоскливым желтым светом.
Психолог со шрамом от топора первым встал с дивана и, как только они вышли в подъезд, начал свой монолог:
— Снижение социального статуса, самооценки, тотальная смысловая девальвация, опустошенность, — перечислил он, — вы же понимаете, всё это — обычный фон для развития алкогольной зависимости. Вдобавок, кризис среднего возраста. Хотя лично у Михал Львовича все проблемы тянулись из детства. Отец умер рано, а у Тамары Петровны доминирующий тип личности, вы, наверно, сами заметили. Это катастрофа для ребенка. Я не видел ни одного нормального человека, который вырос бы в подобных условиях, у всех что-то не так. Она сказала вам, что это мы с Александром Николаевичем споили его. Я не стал при матери говорить, но, на самом деле, Михал Львович на работе выпивал с тех пор, как устроился в школу. В шкафу в кабинете математики у себя держал бутылку. — Рассказчик на этих словах обернулся к завучу, и тот на ходу согласно закивал.
Вместе с полицейскими они спускались уже к первому этажу. На лестничном пролете пахло жареной рыбой.
— Женился Михал Львович поздно, после тридцати, — продолжал психолог. — Мать, естественно, сразу не сошлась с невесткой: такие матери — они не готовы сыновей делить с другими женщинами. Родился ребенок, стало еще хуже. Бабушка привычные воспитательные практики стала применять к внуку, невестку не спрашивая. А Михал Львович — он не мог Тамаре Петровне и слова сказать, мать для него оставалась авторитетом. Жена молодая долго терпела, честное слово, другая раньше ушла бы. При разводе разменяли две квартиры, их с женой и матери. Бывшая жена увезла ребенка в Тверь, она оттуда родом. У Михал Львовича оставались еще долги, и с матерью вдвоем им денег не хватало на двухкомнатную в городе. Купили здесь, в Тямше. В Пскове он был директором экономической гимназии, а тут устроился на ставку учителя математики. Школа у нас обычная, среднеобразовательная, без уклонов. Но самым тяжелым для него была разлука с сыном. Всю свою душу он вкладывал в классное руководство, сублимировался, так сказать.
Говорить он закончил уже на улице. Копьев и Сабанеев слушали, не перебивая. Мужчины вчетвером миновали школу, потом школьный стадион и повернули в частный сектор. Изогнутая дугой улица Святой Ольги выходила на деревенское поле. На горизонте за ним чернел лес.
Огород психолога был предпоследним от края села. Посреди участка с двумя теплицами из густой поросли девичьего винограда выглядывал зеленый дом в один этаж. Когда компания приблизилась, в ячейку изгороди просунул нос пес, похожий на лайку, с пушистым, закрученным в тугое кольцо хвостом.
Психолог остановился, не доходя до калитки:
— Первомай мы отмечали втроем у Александра Николаевича, на Зеленой, 9А. Михал Львович у него ночевать остался, а я домой пошел и не дошел немного. Ну, перебрал, понимаете. Вот здесь закемарил, у забора. — Рассказчик махнул рукой в сторону железной сетки. Пес за ней наклонил голову набок и с любопытством глядел на чужаков. — Проснулся от того, что кто-то меня толкает. Смотрю, человек надо мной стоит. На вид не то, чтоб обязательно бродяга, не знаю. Но одет так себе, какой-то весь неухоженный. «Не спи, — пихает меня, — замерзнешь». Помог подняться. Я смотрю снова: не из наших точно. Сам он пьяненький был, но, может, и прикидывался. «Как звать тебя?» — спрашивает. «Павлом», — отвечаю. «Ну а я — Петр». С Первомаем поздравил. «Согреться, — говорит, — тебе сейчас надо скорее, а то пневмонию, не приведи Господь, заработаешь. Пойдем, налью сто грамм». Ночь и правда холодная была, но я отказался, неладное почуял. «Нет, — говорю, — извини. Спешу, дела у меня». «Ну Христос с тобою», — отвечает и по улице обратно в сторону школы пошел.
— А куда приглашал, не сказал?
— Не сказал.
— Возраст?
— Нестарый по голосу. Он вообще в капюшоне был, а я не разглядывал особо. Бороденка мне только запомнилась: странная, как будто фальшивая.
Завуч щелчком сбил со щеки комара:
— Может, и правда замаскирован был?
— Может, — сказал лейтенант Иван Сабанеев.
Напротив хозяйства психолога через узенькую улочку Святой Ольги зеленела картофельная посадка, у дороги запорошенная пылью. Где-то ревела бензокоса. Ветер доносил аромат первого весеннего покоса.
— Машины не заметили?
— Белой «Газели», что ли? В этот раз не видел.
— А раньше?
— Ну проезжала как-то, да.
В разговор вмешался завуч:
— Три года назад пропал наш школьный сантехник Виктор Иванович, перед ним — Хороводько, Толик еще в 90-е, — он начал загибать пальцы, — Кротов в 89-м, еще раньше — Королев, Лапушкин. Всего шесть человек, кого только я помню. И участкового нашего прежнего так и не нашли, кто зарезал.
Иван Сабанеев перевел вопросительный взгляд на майора: