Процессия, намного поредевшая, медленно направилась к бедняцкому кладбищу на Рышкановке. Мария с матерью и Лялей сели в Васину пролетку. Туша Зенобия и мадам Терзи заняли место на передней скамеечке. Как сильно изменились эти добрые волшебницы ее детских лет! Хотя, может, такими же они были и тогда и она только в воображении наделяла их ореолом, благодаря которому они по-прежнему оставались для нее молодыми, симпатичными и веселыми. Вчера, переступив низкий порог темных сеней, она в первую минуту даже не поверила, что эта изможденная женщина, с бледным морщинистым лицом, выбежавшая ей навстречу, что это и есть ее мать. И только когда в больших, затуманенных слезами глазах сверкнул луч радости, осветивший ненадолго черное от горя лицо, она узнала ее. В особенности же после того, как мама проговорила бескровными губами своим привычным тоном, который так часто мерещился ей вдали от дома:
— Мусенька, девочка дорогая!
Мария вздрогнула и бросилась ей на грудь. И так, крепко обнявшись, они долго плакали на пороге комнаты, шепча одна другой ласковые, полные нежности слова.
А сейчас на лавочке перед ней сидели две бедно одетые женщины, и вся разница между ними была лишь в том, что верхнюю губу мадам Терзи покрывали похожие на мужские усики, а у тетушки Зенобии были пухлые щеки и очень поредевшие, совершенно седые волосы.
С кладбища вернулись в полном молчании, но лица были уже более просветленные, отмеченные печатью смирения. Потом до позднего вечера сидели за поминальным столом, накрытым во дворе, в глубине которого на заборе висели перина и одеяло Ионела, все еще влажные от пота больного. Женщины подавали на стол закуски — помянуть Ионела собрался почти весь квартал — и даже словом не могли перекинуться. Но Марии почему-то казалось, что все эти, самые близкие ей люди словно бы намеренно сторонятся ее, будто она здесь чужая.
— Садитесь сюда, рядом со мной, неня Миту. Не то подумаю, что нарочно избегаете, как будто не можете узнать…
— А тебя и в самом деле трудно узнать. Стала настоящей барыней. Даже не знаю, как с тобой говорить. Очень уж изменилась!
— Совсем не изменилась, неня Миту. И говорите со мной так же, как и раньше. Думаете, забыла, как сидели рядом и пели песни, как угощали всякими вкусными вещами, которые приносила с рынка тетушка Зенобия!
— Неужели помнишь такие мелочи, Муся?
— Это не мелочи, неня Миту. Сколько раз в бессонные ночи, когда болела душа от тоски и одиночества, только такие воспоминания и были единственным моим утешением. Может, те самые сцены, когда вы в десятый раз принимались чинить мои порванные туфли, и помогали мне не поддаваться сомнениям, страху и неуверенности.
— Подумать только: даже туфли помнит! — удивился неня Миту и посмотрел с восхищением, только непонятно, на кого — на нее или на сидящего рядом отца, замкнутого и удрученного. По всему видно было, с какой болью перенес он смерть сына. «Один сынок у меня был, да и того забрал к себе господь. Была бы поддержка в старости, потому что девчонки… Завтра-послезавтра уйдет в широкий свет и Лялька…» Мария слышала, как он много раз повторял эти фразы, отвечая на соболезнования соседей.
— Как же не помнить, как же не помнить!
— Что правда, то правда: много у меня было хлопот с теми туфлями, — задумчиво покачал головой неня Миту. — А сейчас, Муся, если говоришь, что можно называть тебя по-старому — сейчас только с такими заказами ко мне и приходят. Не знаю, как живут бедные люди у вас в Европе, но здесь у нас… Сейчас вижу: хорошо сделал Вырубов, что увез тебя… Да, все время хочу спросить: а сам почему не приехал?
Но ответить Марии не пришлось. Невзначай на помощь пришел отец.
— Ты понимаешь, о чем говоришь, Миту? Как можно было приезжать еще и ему? Дорога для обоих стоила бы кучу денег.
— Ага, об этом как раз не подумал. Ты прав. На деньги, которые сдирает железная дорога с одного несчастного пассажира, семьи вроде наших могли бы спокойно жить полгода.
Мария улыбнулась. Большая часть дохода от ее поездки достанется не железной дороге — достанется ее владельцам, буржуям. Оказывается, и неня Миту, который всегда казался ей всезнайкой, не разбирается в том, как многолик и разнообразен мир, в котором приходится жить.
Появилась Ляля в той же узкой юбке и в том же берете на голове. Разве что на этот раз поверх блузки надела короткий жакет, затянутый широким лакированным поясом. Сделав Марии только ей понятный знак, быстро направилась к калитке — чтоб не заметила мама. Мария рассердилась на сестру. «Куда только собралась? Не хватает ума побыть дома хотя бы сегодня, когда…» Но тут же вспомнила, как и сама старалась когда-то выбраться по вечерам из дома, вырваться из этого закутка, из этого двора, в котором, казалось, можно задохнуться. И злость на Лялю тут же прошла.
