— Да, да! Что делает? Хочет открыть музыкальную школу. Учить детей играть на пианино. Совсем маленькую школу. Если б кто-нибудь спросил лично меня, стоит ли посылать детей в такую школу, я бы сказала, что все это — выброшенные на ветер деньги. Но кто станет меня спрашивать, тем более в Черновцах? Разве, может, по телефону? Так что пусть заработает какую-то копейку и Рива. Мы же тратились — теперь пусть тратятся другие. Только и пользы, мадам Муся, только и пользы…
Встречу с Тали она нарочно оставила на последние дни. Поскольку была самой легкой, самой приятной, вроде комедия дель арте после «Травиаты» или «Баттерфляй». Хотя и здесь, в этом доме, не ощутила больше прежней атмосферы покоя и безмятежной тишины, царившей по крайней мере внешне в прежние времена. Та же доамна Нина. Она сидела на своем обычном месте на кушетке в гостиной. Но как же сильно изменилась! Лицо больше не казалось тонким и нежно очерченным. Было худым, осунувшимся, черные круги опускались до самых скул. Тело, похоже, стало еще более мелким и хрупким. Радость встречи на какое-то время оживила ее глаза, но вскоре взгляд их снова погас, потускнел, словно она испугалась чего-то.
— О, о Мария, девочка наша! Мы давно уже ждем тебя. И, должна уверить, разделяем твою скорбь. Но и вместе с тем я счастлива видеть тебя. Хотя сейчас, наверно, ты не будешь от нас в большом восторге.
— С чего бы это, доамна Нина? Я всегда с большой любовью и признательностью вспоминаю часы, проведенные в вашем доме.
— Ах, не знаю, не изменишь ли мнение сейчас. Садись возле меня. И не обращай внимания, что так похудела. Никакой серьезной болезнью не страдаю…
— Господи! Мне и в голову ничего подобного не приходит. Выглядите немного похудевшей, это правда…
— Ты, Муся, всегда была открытым и искренним созданием. Другая на твоем месте изрекла бы какую-нибудь подходящую к случаю банальность… Да, я не совсем хорошо себя чувствую. Потому-то и поторопилась завершить дело, которое, возможно, крайне огорчит тебя…
Мария ничего не могла понять. Сидела, не осмеливаясь задавать вопросы, хотя чувствовала что-то неладное. Уж не лишилась ли душевного равновесия доамна Нина? Она ведь всегда казалась несколько странной.
— Но не будем говорить о нас, — продолжала хозяйка, приняв молчание Марии, вероятно, за полнейшее одобрение только что сказанного. — Кроме этой перемены, в семье у нас нет ничего интересного и приятного, как и во всем этом забытом богом крае, каким всегда был и каким остается по сей день. Расскажи лучше о себе. Жизнь у тебя, должно быть, в самом деле необыкновенная… Натали придет с минуты на минуту. Если б ты, правда, позвонила…
— Извините, бога ради, напрочь забыла о существовании телефона… Что ж касается этого, как вы сказали, забытого богом края, то уверяю вас: каким бы он ни был, это самое дорогое для меня место на земле. Сейчас, приехав в родные места, я еще сильнее это ощутила.
— Все правильно. Я тоже просто не могу себе представить жизни в каком-то другом месте. Однако настали иные времена, молодежь стремится к другим горизонтам… А вот и Тали.
Раздался только слабый отголосок дверного звонка, но доамна Нина, проводившая, по-видимому, большую часть жизни на этой кушетке, узнавала каждого из домашних даже по тому, как они звонили.
Тали ворвалась в гостиную, снимая на бегу перчатки и соломенную шляпку.
— Муха! Наконец-то! Давай обнимемся, бедненькая! Представляю, как тебе тяжело! Эти наши младшие братья доставляют порой столько неприятностей. И мне становится страшно, когда подумаю, что может случиться что-то и с Ники…
— Натали!!! — перебила ее озадаченная доамна Нина.
— Прости, мамочка! Но пора бы и тебе перестать быть суеверной. Хорошо, хорошо, видишь — стучу по дереву.
И постучала костяшками пальцев по крышке стола.
Приходилось признать: повзрослела и Тали. И это было естественно. Хотя в воображении Марии все и всё оставалось таким, каким было в день отъезда. И каждый раз она чувствовала, что испытывает небольшое разочарование перед лицом действительности. Ее подруга оставалась по-прежнему словоохотливой, была такой же несдержанной в словах и движениях, но из глаз ее пропало прежнее открытое, наивное выражение, тот неудержимый инфантилизм, который и в восемнадцать лет заставлял порой думать, что перед тобой — несмышленый ребенок. Сейчас это была женщина в полном смысле слова. Она наследовала от матери высокую и стройную фигуру, но мягкие очертания лица неожиданно нарушались слишком массивным подбородком, не соответствующим чувственным губам и маленькому вздернутому носу. Исчезли и прежние локоны, волосы были причесаны по последней моде, с челкой на лбу, и челка эта была из прежних времен, золотистая и мягкая, пушистая.
— Ах, великая и дорогая наша звезда! — Тали снова обняла ее и прислонилась щекой к лицу. — Надеюсь, помнишь, что это именно я, я, не кто другой, предсказала тебе столь блестящее будущее? И, главное, в чьем присутствии? Коки Томша! С ума сойти, и только!
Тали рассмеялась, словно удачно пошутила.
