На этот раз Мария даже ужаснулась, оказавшись в лабиринте запущенных, грязных улиц с их откровенным зловонием и мириадами больших зеленых мух. «Нужно было взять извозчика, — подумала она. — Здесь не Общественный сад». И в самом деле, аромат цветущих лип до этих мест не достигал. Лишь кое-где покачивалась жидкая тень дуплистой акации. Возникало и опасение, как бы не заблудиться. Но нет, известная с детства дорога надежно вела ее, и вскоре она вышла на Петропавловскую с ее булыжной мостовой и более пристойными домами. Отсюда уже недалеко до лавочки господина Табачника, который, когда она подошла к ней, молчаливо и флегматично отвешивал какой-то женщине кулек маслин. Он отрастил бороду и сейчас походил на раввина, который отправляет перед весами религиозную службу. Мария прошла мимо настежь открытой двери лавки и оказалась во дворе. Позвонила в дверь. Открыла незнакомая женщина, босая, с подоткнутым к поясу подолом юбки. Откуда-то из полумрака коридора раздался мелодичный голос госпожи Табачник.
— Сколько раз я тебе говорила, Даруца, не открывай кому попало… — Она на мгновение умолкла, потом заговорила громче прежнего: — О вейзмир, Даруца, ты еще не кончила мыть полы! А к нам уже гости успели пожаловать!..
— Добрый день, мадам Табачник, — с улыбкой проговорила Мария.
Ничуть не изменилась обстановка в этом доме, в котором всегда царили хаос и беспорядок.
— Рива дома?
Мадам Табачник словно окаменела в своем сверкающем халате. Он казался одним из тех, которые она носила тогда, в прежние времена, поскольку так же блестел в полумраке прихожей. Свет, лившийся в дверное стекло, падал прямо на лицо Марии.
— О-о! Не сводите меня с ума! Это непостижимо! — воскликнула мадам Табачник. Она торопливо приблизилась и, вместо того чтоб подать руку, легонько покачала пальцем. — Это вы или не вы, мадам Муся? А я подумала: мерещится. Потому что с этой нашей жизнью что только не примерещится! О вейзмир! О вейзмир! Но вы выглядите совсем так же, как в фильме «Девушки в белом»! Ах, где только Рива, чтоб могла на вас посмотреть? И сами решили навестить наш дом! Кто бы мог поверить! И как жаль, что папа так занят! До чего бы обрадовался!
Мария подумала, что, наверное, придется заглянуть в лавочку господина Табачника, чтобы в самом деле доставить ему столь желанную радость. И все же была уверена, что тот отнюдь не сгорает от желания видеть ее. Как и ей самой не много радости принесет его обычное упорное молчание.
— Даруца! Быстрее протри пол и постели ковер! О вейзмир! И никто даже не узнает, что вы приходили к нам! Сама Бетя Гликман не видела в своем доме такой гостьи! Даруца, сполосни руки и иди в кухню!
— Но вы не сказали, где Рива? — спросила Мария, начинающая испытывать легкое раздражение. Она пришла повидаться с подругой, а не выслушивать бесконечные вопли ее матери. Ей было известно, что после окончания Варшавской консерватории Рива вернулась в Кишинев.
— Как это — где Рива? — откуда-то из дальней комнаты раздался голос мадам Табачник. — В Черновцах! Эх, лишняя обуза на нашу голову! Что ей делать здесь с этим пианино? Что, я вас спрашиваю! Играть? А для кого? Мы с папой уже наслушались — довольно. Папа говорит, что за деньги, которые выброшены на учение, даже слишком.
Марию охватило сомнение, произносил ли когда-нибудь такое количество слов господин Табачник.
Мадам Табачник вернулась в зеленом шелковом платье, готовом лопнуть при первом же движении хозяйки, еще более раздобревшей с тех пор, как Мария видела ее в последний раз. Она сильно напудрилась и нацепила нитку настоящего жемчуга. Как видно, не последние деньги отдал папа за учение Ривы.
— Но что она делает в Черновцах?
— В Черновцах? Ах, да. Ай-яй-яй! Какой миленькой вы стали, мадам Муся! А сколько шика! Чем прикажете угощать? Если б знала, приготовила бы баклаву, рулет или что-нибудь еще. Надеюсь, помните, как вам нравилась моя баклава в те времена? Когда учились вместе с Ривой музыке? Ах, золотые были времена! Не то что сейчас… Сейчас живем от утра до утра. — И понизив голос: — Появилась какая-то партия кузистов[50]… Ах, мадам Муся, вы приехали из Европы, как вы думаете: что будет с нами, евреями?
Мария нахмурилась. Вспомнила ужасающие сцены в Дрездене, еще более страшные рассказы, переходившие из уст в уста. Не стоит рассказывать все это здесь: мадам Табачник еще больше напугается. Но не находилось и успокаивающих слов.
— Но баклава все же есть…
— Не стоит, мадам Табачник. Я больше не ем баклаву. — И грустно улыбнулась. — Нужно следить за фигурой…
— Как же, как же, обязательно! Мы понимаем… Ах, мадам Муся! Как же вам повезло, как повезло…
— И все же вы не сказали: что делает в Черновцах Рива?
