В темноте, окутавшей комнату, раздались вздохи, которые вскоре перешли в рыдания. Затем Ляля попыталась взять себя в руки, да и, судя по всему, рыдания эти шли отнюдь не от безграничного отчаяния, поскольку голос ее прозвучал довольно четко, когда она сказала:
— Так знай же: в конце концов мне все равно. Если суждено пропасть, значит, пропаду. Посмотрим тогда, что будет с тобой, великой и знаменитой певицей, когда поймешь, что не протянула руку помощи собственной сестре.
И сердито засопела носом.
Мария нервно стукнула по наличнику балконной двери. Вспомнилась сестра Марлен Дитрих. Избалованная, капризная, не очень способная, купалась в лучах славы сестры, и только… Хотя, может, она и не права. Какое у нее право судить девушку? Ведь видела ее только в Зальцбурге, куда публика приезжала развлекаться, принимать участие в празднике. Что ж касается Ляли, то ее Мария знала хорошо…
Стало совсем поздно. Звуки музыки из Общественного сада больше не доносились. Стало меньше прохожих на улице. И Марию вновь охватило привычное чувство горького разочарования. С мамой взаимопонимания не получилось. С сестрой тем более. Когда она заговорила, голос ее звучал сухо, холодно:
— Хорошо. Венский поезд проходит через Бухарест. Может, договорюсь с руководителем оркестра, в котором пела когда-то. И сразу же тебе напишу. А там посмотрим. Ведь для того, чтоб уехать, нужно по крайней мере знать хоть один язык.
— Я учила французский. Как и ты.
— Знаю я эту учебу… Ну ладно, решено. Что смогу, сделаю. И что посчитаю нужным, поскольку слишком хорошо знаю твой характер. Но чтоб не говорила, что не предупреждала тебя. Сейчас стели постель и ложись. Зажги свет.
В то время как Ляля принимала ванну — еще один атрибут «роскоши», — она вынесла на балкон кресло и, укутавшись пледом, точно так же, как десять дней назад в Зальцбурге (как давно это было!), решила дождаться на балконе рассвета. Знала, что уснуть все равно не сможет. Да и не хотелось. Это были последние часы пребывания в городе детства. Кто знает, когда придется сюда вернуться. Слегка позвякивая на рельсах, прошел в депо последний трамвай. Он был пуст. Город окутала тишина. Прямо перед нею поднималась темная в это время стена сада, откуда долетал сладкий аромат цветущих лип. Она закрыла глаза и увидела тенистые аллеи, увидела себя, Тали и Риву — как бежали, чтоб не опоздать на концерт симфонического оркестра, как пробирались поближе к эстраде, затем, словно на стремительно бегущей ленте, увидела те же аллеи, утопающие, будто в лучах немыслимо огромного солнца, в ярко-желтом свете одетых в осенние одежды деревьев, и себя, хвастающуюся перед Кокой Томша, слушавшим с открытым ртом ее наглую болтовню об отце, который, оказывается, и слышать не хочет о том, чтоб породниться с обреченными на гибель богачами. Улыбнулась в темноте, и боль, сковавшая душу, словно бы немного отпустила. Затем стало вспоминаться другое. Сад собора размещался тоже здесь, рядом. Однако с балкона, выходившего на Александровскую, виден не был. Хотя она ощущала его соседство и краем глаза словно видела другую ночь. Белую, серебристую, с пляшущими в воздухе легкими снежинками, неслышно опускавшимися на ветви деревьев, на кусты роз, на широкие плечи Вырубова… Саша. Подумалось, что он был из тех немногих, кто ее понимал. Он любил ее. Да. По-своему, но любил. И сделал для нее все, что мог. Она же не сумела его удержать. Не сумела или не захотела?
На улице появилась подвыпившая компания. Мужчины приблизились к балкону, на котором сидела она, осаждаемая воспоминаниями и лицами людей, сыгравших какую-то роль в ее жизни.
пел слегка сиплый от выпитого голос. Другие подтягивали ему. «Но почему от вокзала? — спросила она себя, — Ах да. Там же кончается город. Только и всего: от больницы до вокзала». И улыбнулась. На щеки набежали слезы, но она не ощущала их. И лишь когда их горький вкус ожег губы, поняла, что плачет.
