— Тут ты, может быть, прав, — огорченно кивнула она. — Хоть и непонятно почему. Не лучше ли было бы избавить население от этого кошмара?
Густав долгим взглядом посмотрел на нее.
— Не знаю, как обстоит с населением, но подозреваю, что никому нет до него дела. Речь, однако, о нас. Точнее говоря…
И опять хмуро посмотрел в лицо. Словно бы колебался, словно бы решал, говорить или не говорить?
— По правде говоря, речь идет о тебе, Мисси, — решил он в последнюю минуту.
— Обо мне? Что ты хочешь сказать? В каком смысле — обо мне?
— В том, Мисси… Что касается меня, хочу, чтоб знала: я люблю тебя так же, как любил тогда… то есть всегда. Но почему говорю так, будто с тех пор прошла целая вечность? Даже не пришлось вырастить детей…
— Что ты хочешь сказать? — перебила она его взволнованным, подозрительным тоном.
— Ничего нового, Мисси. Ничего нового. Жизнь наша, наша судьба… На ней общая печать. Или погибнем, или спасемся и возродимся, как птица Феникс. С тобой у них свои счеты. Отказалась от почестей и привилегий…
— Ты, милый мой, стал говорить с насмешкой о самых страшных, трагичных вещах, — с горечью заметила она. — И потом, разве я не твоя жена? Вспомни, как когда-то, давным-давно, в том отдаленном прошлом, которое, как ты правильно только что заметил, так чудовищно далеко, что сейчас даже трудно в него поверить, вспомни, как однажды ночью я предупреждала тебя о том, что может нас ждать! И что ответил ты? С какой уверенностью в голосе заявил: «Ты теперь моя жена!» Так разве с тех пор что-то изменилось?
— Не изменилось ничего. И вместе с тем все. Я в то время был глупым хвастунишкой. Не понимал, что происходит. И разве один только я?
— Теперь понимаешь? Значит, что-то в самом деле изменилось. Изменился ты.
— Но какая от этого польза?
В самом деле. Какое значение имеет все это сейчас?
Началась воздушная тревога. Значительно раньше, чем обычно. Но может быть, ложная? Такое иногда случалось.
Если порой в самом деле случались ложные воздушные тревоги, то в целом жизнь состояла сейчас из цепи постоянных и вполне реальных тревог. Чем сложнее выпадало мгновение, тем труднее было представить, что произойдет в следующую минуту. Вот и получилось, что беда, хоть Мария и предчувствовала ее, налетела так неожиданно, что чуть не свалила ее с ног. Наверное, впервые в своей тревожной, беспокойной жизни Мария полностью потеряла самообладание.
Густав получил повестку — призывали в армию. Ужас от того, что может случиться с ними, страх и неизвестность перед будущим словно затуманили ей сознание. Куда девалось очарование, волшебство музыки, неизменно служившие ей утешением в самые страшные часы! В мгновение ока она забыла все, во что до сих пор свято верила, о чем мечтала, что сделало ее великой и всесильной. Осталось только чувство страха и бесконечного ужаса, сделавшее из нее обыкновенную женщину, опечаленную и обездоленную, которая изо всех сил цепляется за последнее, что у нее есть, — любовь мужа, ее любовь к нему, последний щит, последняя опора во всем мире.
— Но это невозможно! — прошептала она сухими бескровными губами, когда бледный, понурый Густав сообщил ей новость. — Ты не можешь меня оставить! Не должен уезжать, Густав! Не должен уезжать, чтоб где-то погибнуть! Из меня как будто душу вынимают. Я уже было успокоилась, решив, может, ошибочно, что настанет время и ты войдешь в норму, станешь прежним. Сейчас они хотят совсем тебя уничтожить! Но подумай о нас! Подумай обо мне, Густи, любимый! Если уедешь, я умру. Мысль о том, что тебя в любую минуту могут убить, мне просто не по силам.
— Постарайся быть благоразумной, Мисси. Что можно тебе ответить? Только одно: разве от меня это зависит?
Он и сам не лучше владел собой. Руки, которыми попытался дотянуться до ее виска, заметно дрожали.
— И почему? Почему? — в беспамятстве повторяла она, уклоняясь от его объятий.
Вылетели из памяти все мелкие неприятности и большие беды, которые он доставил ей на протяжении всех этих лет. Она даже на мгновение не хотела вспоминать день, когда он предал ее, подписывая контракт на этот гнусный, подлый фильм, всю силу боли, которую испытала тогда, пропасть, все глубже встававшую между ними в последние годы. Ничего из того, что могло бы облегчить страдания, в памяти почему-то не возникало.
— Упасть перед тобой на колени, попросить, чтоб простила ту страшную глупость, то нелепое преступление перед тобой? — упавшим голосом спросил он. — За то, что привез тебя сюда, что сам сюда приехал? Но чем помогут покаянные слова? И разве есть у нас уверенность, что были бы от всего этого избавлены, если бы остались в Вене?
Повалившись на диван, Мария пыталась унять дрожь, колотившую все ее тело. Она закрыла уши: зачем слушать эти слова? О чем он вообще говорит? И зачем, зачем? Какое значение имеет что бы то ни было в прошлом? Что бы в нем ни происходило? Самым важным является то, что только еще должно случиться. Что должно случиться.
— Оставь меня! Замолчи! Ничего не хочу слушать!
