Не зная, что делать, подавленный, растерянный, Густав принес небольшой чемодан и стал беспорядочно рыться в шкафах. В его распоряжении оставались считанные минуты. Он даже не знал, что должен взять с собой. Не знал вообще, нужно ли что-то брать.
Мария пошла за ним. Теперь она уже не плакала, но лицо ее было так растерянно, а взгляд выдавал такую безысходность, что ему страшно было смотреть ей в глаза. Она вцепилась в его руку и отчаянно дернула ее:
— Какой может быть из тебя солдат? Зачем ты им нужен? Ты же ни в одном фильме не мог как следует сыграть военного! Пойди и скажи им это!
Она сама не отдавала себе отчет в том, что говорит.
— Это невозможно! В нынешней ситуации сам господь бог не сможет нам помочь! Что ж касается военной профессии, дело это, к сожалению, нехитрое. Успокойся, ради бога. Сейчас пойду позову Фреду.
Фреда, ее вечная надежда и спасение, была недалеко и давно уже все поняла. Крики Марии не могли оставить ее равнодушной. Густаву, таким образом, не нужно было ее искать. Она находилась в соседней комнате, ожидая, когда позовут. И ворвалась в спальню, как на арену борьбы.
— Aber das ist ganz unmöglich! Я вас не узнаю, госпожа Мария! Хотя чему удивляться в этой жизни! Но неужели не отдаете себе отчета, что ваши слезы здесь, в Берлине, полностью бесполезны? Против вас же и обернутся. Даже если сегодня нет спектакля, — Фреда еще продолжала жить по нормам прежней, обычной жизни, — даже если сегодня и не нужно петь, подумайте о том, что настанет и завтрашний день. Посмотрите только, как выглядите! Чего доброго, господи спаси… Вспомните, что уже бывало с вами в этом проклятом доме…
Она устремила колючий взгляд и на Густава, но тут же поняла, что речь идет совсем о другом, и немного успокоилась.
— Ничего, госпожа Мария, пройдет и это. Что суждено другим, то переживем и мы. Хотя, признаюсь, мне очень не хочется ставить себя в один ряд с этими…
— Ради бога, Фреда! — почти злобно выкрикнул Густав.
— Да, да, хозяин. Вы правы. На этот раз, пожалуй, правы. Нужно держать себя в руках, госпожа Мария. Подумайте и о господине Густаве. Как может уехать, зная, что вы так расстроены? А уезжать, хочешь не хочешь, надо. С военной службой шутки плохи. Пока попадешь в руки к врагу, отправят на тот свет свои. За милую душу! Это я вам говорю… Давайте же соберем что-нибудь в дорогу. А там что даст великий господь Иисус и пресвятая богородица. Хотя с некоторых пор я склонна думать, что они понятия не имеют о том, что творится в этом вертепе.
— Фреда!!!
— Хорошо, хорошо. Молчу.
То, что последовало за отъездом Густава, было сплошным кошмаром. Агония, длившаяся долгие недели, целые месяцы. А в неделе столько дней, в дне столько часов и столько воздушных тревог!
И кто знает, пережила ли бы Мария эти дни-годы, эти месяцы-десятилетия, не будь рядом с ней Фреды. Доброй, храброй и многострадальной Фреды!
«Как я осмеливалась винить Густава? — спросила она себя в какой-то день, сидя рядом с дрожащими от страха детьми. — Что тогда должна говорить Фреда? Не по моей ли вине оказалась она в этом аду, который никто никогда не мог себе представить? Никто, никогда! Она, которая сейчас могла бы спокойно и безбедно жить в своей горной деревушке?»
И словно наяву увидела перед собой очаровательные виды окрестностей Клагенфурта, хутора Фрединых родителей. Голубое небо, зеленые холмы. На их фоне какие-то черные и белые пятна. Но что это за пятна? Ах, да, коровы на пастбище. Однако все это быстро исчезает, и перед глазами опять встает черная пропасть бомбоубежища. Сегодня самолетов что-то не слышно. Но не объявили и конца воздушной тревоги. Значит, еще могут прилететь. Разумеется, прилетят. Почему не прилететь? Должны прилететь. Это их долг. Какое им дело до того, что она вся дрожит, что дрожат рядом с ней хрупкие тела детей — они всего лишь песчинки в этой жестокой схватке! Какие прекрасные сливки пила она в деревушке Фреды! Дети еще ни разу в жизни таких не пробовали. А сейчас, наверное, и вообще не попробуют. Да. Может, жить всем им осталось считанные минуты. Можно прямо услышать, как они убегают, эти минуты. Потихоньку, но четко и отрывисто. Но нет, это размер такта. Что-то очень знакомое. Что ж это? Ах, да: «Любовь Данаи». Свет, много, очень много света. Все вокруг так и сверкает. Позолота на ложах, хрусталь канделябров, драгоценности на женщинах. Из ложи дирекции ей посылает ободряющие знаки Рихард Штраус. Подожди, где все это происходило? Господи, где же, где? Возможно, идиллические пейзажи вокруг хуторка Фрединых родителей сейчас совсем не те? Может, хуторок этот сровняли с землей? Любовь Данаи. Какая божественная музыка! И этот светлый, высокий, торжествующий голос. Боже, какой голос! Истинное чудо! Да ведь это же ее голос. В самом деле ее? Конечно, вот он готов вырваться из груди и заполнить все вокруг. И все подниматься, все подниматься…
