— Я говорю ей, говорю, — продолжала жаловаться мадам Табачник, — послушай меня, говорю. Послушай маму. Оставь свою мадам Бовари! Какая от нее польза? Тогда лучше поиграй на пианино… Ведь сколько денег ухлопал на него папа!..
— Мама! — крикнула рассерженная Рива. — Можно наконец замолчать?
— Как тут замолчишь, как замолчишь? Скажи хоть ты, Муся, ты же такая умная и воспитанная девочка. Учительница музыки говорит: если Рива хочет сделаться настоящей пианисткой, то должна играть все время, с утра до вечера.
— Мама! Сколько можно говорить? Если не оставишь меня в покое, соберу тряпки и уеду к тете Моле в Черновцы!
— Ну и что же? Как будто я не была в Черновцах! Не тумань маме мозги. Город как город, и больше ничего. Даже меньше, чем наш Кишинев. Где ты там найдешь такие магазины, как у нас? У нас же есть магазины Перельмана и Гальперина! А там? И что, думаешь, там тоже нет пианисток?
— Но я не хочу стать пианисткой! — Рива швырнула диванную подушку в сторону печи, выложенной голубым кафелем, на каждом из которых был медальон из переплетенных стеблей лилии.
— Ой, вейзмир! Тихо, Ривочка, тихо! Не кричи, потому что услышит папа. А если услышит, то тогда уже спросит, зачем мы платим деньги учительнице, зачем купили пианино?
— Платим! Неужели ты думаешь, если платим деньги, то это значит, что можно стать пианисткой? Да еще здесь, в Кишиневе?
Домника в фартуке, усеянном жирными пятнами, приоткрыла дверь и вызвала мадам Табачник в соседнюю комнату.
— Ну, допустим, я в самом деле стану пианисткой! Даже блестящей пианисткой! А что дальше? — крикнула Рива в полуоткрытую дверь. — Учить детей жалких торговцев и соседей-коммерсантов бренчать на пианино, чтоб они раз в год давали концерт в вонючем зале на втором этаже греческой кофейни? Знаешь, Муська, — повернулась она к подруге, — в этом зале такой тяжелый дух, что от одного него чем хочешь можно заразиться. И главное — он никогда не проходит. Ты не была там, когда дает спектакли еврейский театр? Ага, не была. Тогда представь себе пронизанный сыростью воздух, запахи жженого сахара, ванилина, к которым примешиваются волны нафталина, пота от одежд жен торговцев и лавочников из окрестных мест, которые приходят туда, не то что Бетя Гликман или Гита Лапшуг, надушенные парижскими духами! Но эти дамы там не бывают… Приходят неумытые, жирные, потные, зато в дорогих нарядах, обязательно сшитых в Бухаресте или Яссах.
— Что ты говоришь, Ривочка? — ужаснулась мадам Табачник, появившись на пороге комнаты с тщательно сложенной вчетверо, однако по виду явно бывшей в употреблении скатертью. — Зачем так говоришь? Из Санкт-Петербурга эти наряды. Из Санкт-Петербурга.
— Мама! — возразила Рива. — О чем ты? Туалеты из Санкт-Петербурга давно вышли из моды.
— Не говори, Ривочка, не говори. Хорошая вещь из моды не выходит. И материал, какой был раньше, сейчас больше не найдешь.
— Видишь, Муся? — огорчилась Рива. — Что ей ни скажешь, ничего не понимает.
— Я тоже не понимаю, — рассмеявшись, призналась Мария. — Зачем раздражаешь мать, почему такое пренебрежительное отношение к занятиям музыкой? Ведь твоя учительница о тебе высокого мнения…
— Ах, эти учителя! Ах, их мнения! Какая от них польза, Муся? Неужели не понимаешь: чтоб стать настоящими музыкантами, нужна более серьезная учеба? В Вене, в Париже, в Милане…
— А что Париж? Что Париж? — опять взорвалась мадам Табачник, тем самым доказывая, что, каким бы делом она ни занималась в соседней комнате, ни одно слово из разговора не проходило мимо ее ушей. — Что Париж? — недовольно повторила она, рассеянно поглаживая блестящее лезвие ножа, одного из дюжины, что держала в руке наподобие веера. — Как будто твоя бабушка не была в Париже! И знаешь, что говорил мой папа каждый раз, когда садился за стол? Каждый раз, когда папа садился за стол, он говорил: «Ну как, что там слышно в Париже? Неужели думаешь, Хана, ты вернулась оттуда умнее, чем уехала?» И что же, что отвечала твоя бабушка? А она, слава богу, была светлого ума женщина, ах, какого светлого! Она отвечала: «Если бы вернулась умнее, тогда не возвращалась бы вообще. Чтоб не видеть такого мишигине[27], как тот, что передо мной».
И мадам Табачник опять исчезла за дверью.
Рива как угорелая сорвалась с дивана, отшвырнула книгу, и тут Мария увидела, что из-под обложки романа Флобера выпала небольшого формата книжечка из дешевой серии «Знаменитые женщины». Вот что, оказывается, с таким увлечением она читала! Рива между тем крикнула, подойдя к двери в соседнюю комнату:
— Да, все так! Но если хочешь знать, то я вернусь более умной, чем бабушка. А это значит, что вообще больше не вернусь в этот город, в этот проклятый дом!
— О, вейзмир, о, вейзмир, Рива! Не кричи! Не кричи, чтоб не услышал папа.
Чужой в этом доме человек, наверное, подумал бы, что попал в самый разгар серьезного, решающего разговора. Однако Мария знала, что это была всего лишь постоянная, никогда не затихающая перебранка, с долгими паузами и таким же внезапным завершением, каким было и начало перепалки.
